Часть 3

Два дня. Без еды. Только вода. Только тишина и закрытая дверь. Она не знала — ищет ли её кто-то. Жива ли она — для других. Он мог написать с её телефона. Сказать, что уехала. Что всё нормально. Он мог всё. Элин сидела в углу, укутанная в плед. Запястье болело. Оно стало почти чужим — от постоянного давления наручника. Нога почти не шевелилась. Тело — вяло. Как будто в нём не было ни сил, ни воли. И вдруг — щелчок. Дверь. Он вошёл. Как обычно — спокойно. В чёрной одежде, в руках — поднос. Еда. Тепло парило от тарелки — суп. Хлеб. Чай. Он поставил всё на прикроватный стол. — Доброе утро, — сказал он, как будто это было обычное утро. Как будто это не плен, не камера, не её ад. Она молчала. Он сел рядом. — Ты ведь голодна? Она не ответила. Только ещё сильнее закуталась в плед. Глаза — в сторону. Не смотреть. Не дышать. Не поддаваться. Он вздохнул. — Элин, не начинай. Я не изверг. Но если ты будешь снова устраивать спектакль — мне придётся быть жёстким. Ты же этого не хочешь? Она сжалась. — Я не хочу от тебя ничего, — прошептала она. Он взял ложку. Остудил суп. Поднёс к её губам. — Открой рот. — Нет. — Элин. — Отстань. — Открой рот, — тише, ниже, опаснее. Она ударила по его руке. Слабым движением, но с отчаянной злостью. Ложка упала. Суп — на пол. Пар испарился в тишине. Он замер. Медленно вытер пальцы салфеткой. И посмотрел на неё. Долго. Холодно. — Хорошо. Он взял кусок хлеба. Небольшой. Но плотный. Поднёс к её губам. — Не хочу, — пробормотала она. — Я тебя не спрашиваю. Он резко сунул хлеб ей в рот. Она закашлялась. Пыталась оттолкнуть, вырваться. Он схватил её за челюсть, как раньше. Жёстко. Уверенно. — Глотай. Она пыталась выплюнуть. Он держал. Смотрел прямо в глаза. — Глотай, Элин. Слёзы текли по щекам. Горло сжалось. Боль. Ужас. Отвращение к себе — к нему — ко всему. Но она глотнула. Тихо. Судорожно. Словно это было признание в поражении. Он наклонился ближе. Медленно, почти ласково, коснулся её щеки губами. И прошептал: — Вот и умница. Ты не имеешь права быть голодной. Я решаю, когда ты ешь. Он провёл губами по её лицу. Собрал слёзы. Не пальцем. Губами. Словно это был его способ сказать «прости» — только извращённый. Только его. — Я кормлю тебя, — выдохнул он. — Потому что ты всё ещё моя. Он снова взял ложку. Поднёс. И в этот раз — она открыла рот. Сквозь слёзы. Сквозь ненависть. Сквозь себя. Она ела. А он — кормил. Без слов. Без насмешек. Только тишина. Только его дыхание рядом. Только ощущение полной, неизбежной, пугающей близости. Когда она доела — он поставил ложку. — Видишь? Я могу быть заботливым. Он наклонился. — Но если ты снова попробуешь сопротивляться… Я покажу тебе, как выглядит настоящий голод. Он не ушёл. Просто сидел перед ней. Смотрел. Ложка в его руке двигалась всё медленнее. А она… Она отодвинулась назад, прижавшись к стене. — Всё, — прошептала она. — Я больше не хочу. Он не стал настаивать. Посмотрел на неё. Вытер уголок её губ — пальцем. Молча. И протянул руку. Открытую. Спокойную. Она колебалась. Долго. Потом… всё-таки вложила свою ладонь в его. Сама. Он осторожно потянул её к себе. Поцеловал в висок. Её дыхание сбилось. Он не был резким. Не злился. Не требовал. Просто смотрел. Словно… хотел быть ближе. И этого было достаточно, чтобы она снова всё перепутала. — Что тебе снится? — тихо спросил он. Она подняла глаза. Недоверие… колебание… и всё-таки — ответа нет. Он провёл пальцами по её щеке. Медленно. Тепло. — Ты говоришь во сне, — добавил он. — Иногда. Но чаще ты просто зовёшь кого-то. Или кричишь. Или… плачешь. Она сглотнула. — Не помню. — Врёшь. — ... не знаю, может... — Тогда расскажи. О чём ты боишься думать? Или о ком? Он говорил мягко. Именно так, как нужно. Слишком мягко, чтобы его боялись. Слишком мягко, чтобы она вспомнила, кем он был всего полчаса назад. Его ладонь всё ещё лежала на её руке. Она не убирала её. Он чуть сильнее сжал пальцы. — Ты не обязана бояться меня, Элин, — почти прошептал он. — Я не враг. Я просто хочу понять. Вот оно. Манипуляция. Настоящая. Мастерская. Хитрая. Холодная. Но под маской — тепло. Забота. Ласка. И она верит. — Мне… часто снится та ночь, — сказала она. — Где всё началось. Он не перебивает. Смотрит. Слушает. Умеет ждать. — Иногда я помню, как убегаю. Как прячусь. — А иногда наоборот — я стою, смотрю на тебя, и не двигаюсь. Он чуть кивнул. — Ты боишься меня во сне? Молчание. — Нет, — она выдохнула, едва слышно. — Себя. Вот оно. Он довёл её. Мягко. Ненавязчиво. Он умеет открывать людей, как консервную банку — не пролив ни капли крови. Он провёл рукой по её волосам. Положил ладонь ей на затылок. Осторожно. Она не отстранилась. Она даже прижалась ближе. Он победил. Опять. — Хочешь, я буду рядом, пока ты спишь? — спросил он. — Чтобы ты не боялась. Она смотрела в пол. И снова кивнула. Она не видела, не замечала, насколько он близко. Насколько глубоко он сидел уже у неё внутри. А он знал. И знал, что делает. Потому что он её изучил. Он знал, как ломать. Как чинить. Как снова ломать. И каждый её сон — был его территорией. Потому что страхи внутри неё, теперь, были — он. — Довольно на сегодня, — тихо произнёс он. И вытащил из кармана ключ. Маленький, холодный металл блеснул в полумраке комнаты. Щёлк. Металл наручника разжал запястье. Её рука свободна. Она едва почувствовала это. Красная. Синеватая. Немеющая. Она уставилась на неё, будто на чужую. Как будто рука — не её. Как будто… давно не принадлежит ей. Он коснулся её пальцев. Осторожно. Почти ласково. Поднёс к губам. Поцеловал её кисть. Горячие губы. Слишком тёплые, чтобы быть жестокими. Слишком живые, чтобы она могла назвать его чудовищем. — Если ты попытаешься сбежать, — сказал он, — Я тебя прикреплю снова. Но не наручниками. По-другому. Тон спокоен. Без злости. Без угрозы. Просто факт. Она не ответила. Только чуть дрогнула. Он не заметил — или сделал вид. — А теперь спи. — Я буду рядом. — Всегда. Он встал. Выключил свет. Тишина легла мгновенно. Она осталась в темноте. Под пледом. Свободная… почти. Тело дрожит. От холода? От мыслей? Он рядом. Сел на пол у стены. Следит. Или просто — присутствует. Она лежит. Смотрит в потолок. Мышцы сводит от усталости. Но сон не приходит. Нужен план. Нужно выбраться отсюда. Нужно… И вдруг — как пощёчина: …а зачем? Молчание. Тишина в комнате — и шум в голове. Он рядом. Он заботится. Он кормит. Он тёплый. Он красивый, когда спокоен. ...и он держит тебя в плену. Вот почему. Вот зачем. Потому что это не любовь. Это клетка. Но почему тогда в груди тепло, а не ужас? Почему его голос звучит успокаивающе, а не пугающе? Он умеет. Он знает, как тебя запутать. Он уже внутри. И в голове — только один вопрос, от которого не спастись: "Может быть… не так уж и страшно остаться?" Тишина. Дыхание рядом — ровное, спокойное. Он лежит, отвернувшись к стене, будто и правда спит. Она лежит под пледом, глаза открыты. Веки тяжёлые, но разум — ясный. Слишком ясный. Здесь — ад. Там, за дверью — свобода. Может быть. Она медленно приподнимается, будто боится, что даже тени могут выдать её. Тело ноет. Особенно правая нога — затекла после долгого сидения. Она слегка хромает, но идёт. Тихо. Босиком. Он не двигается. Не храпит. Не дёргается. Он точно спит. Ещё шаг. Ещё. Главное — не шуметь. Дверь близко. Осталось совсем немного. И вдруг. — Куда? Голос. Тихий. Слишком тихий. Будто уже был рядом с ней. И будто всё это время не спал. Она вздрогнула. Сердце резко — в горло. Дыхание сбилось. — Воды... — мямлит она, не оборачиваясь. — Я просто... хотела... воды. Он не двигается. — Там. На тумбочке. — спокойно говорит он. Она поворачивает голову — действительно, стоит стакан. Видела ли она его раньше? Почему не помнит? Не важно. Она разворачивается — и бежит. Всю силу — в ноги. К двери. Рука на ручке. Открыто. Коридор. Огромный. Полы деревянные. Окна высокие. Свет луны — бледный, не даёт тепла. Она несётся вперёд, задевая стены плечом. Дом — огромный. Слишком. Слева лестница. Спускается вниз. Она по ней. Шаги путаются. Тело предаёт. Она внизу. Прихожая. Ключи. Ключи должны быть здесь. Она мечется. Шкаф. Полка. Комод. Есть! Связка. Несколько штук. Она втыкает одну. Не та. Ещё. Тоже нет. Пальцы не слушаются. Руки дрожат. И тут — щёлк. Подошёл. Повернула. Открыла. Всё. Выход. И тут — удар. Не по телу. По двери. Сзади. Его рука — на двери. Он закрыл её. Спокойно. Уверенно. Медленно поворачивает замок обратно. Она даже не успела обернуться, он уже рядом. Почти вплотную. Ключ — он отнимает и кидает обратно вглубь прихожей. Металл звякает о пол. Она поворачивается к нему. Он не злой. Не кричит. Он улыбается. — Ты правда думала, что я сплю? Щелчок замка. Дверь — снова закрыта. И она чувствует, как его тело прижимается к её спине. Он встал вплотную. Обеими руками упёрся в дверь, обнял её в этом положении, будто это не она пыталась сбежать, а просто замёрзла посреди коридора. Подбородок лег на её плечо. Тёплый. Тяжёлый. — Смешно, — говорит он спокойно, почти лениво. — Ты правда думала, что я не услышу? Она замирает. Дыхание сбилось. Сердце — бьётся, как бешеное. Он прижимается плотнее. Она зажата между ним и дверью. Распластана. Пытается оттолкнуть его. Ладонями. Локтями. Бесполезно. Он стена. Он камень. — Не надо, — шепчет он ей в ухо. — Ты меня злишь. И возбуждаешь одновременно. Он медленно проводит пальцами по её руке. Ощущение — будто опутывает. Она всей кожей чувствует, что он контролирует каждый её вдох. Он не говорил ни слова. Просто смотрел. Тишина вокруг будто сгустилась, стала вязкой, как мед — только без сладости. Только тяжесть. Только липкий страх, притаившийся где-то между лопатками. Он стоял вплотную. Так близко, что она чувствовала, как его дыхание касается её шеи, как его взгляд прожигает сквозь кожу. Она знала, что он сейчас сделает. Он не тянул. Он — ждал. А потом — как хищник. Плавно. Он развернул её к себе. Не грубо. Нет. Так, как будто она была хрупкой, фарфоровой. Как будто хотел не напугать, а разрушить медленно, изнутри. Её спина прижалась к двери. Он — напротив. Между ними не осталось ни воздуха, ни пространства. Только его руки. Одна — крепко сжимала её талию. Вторая — поднялась к лицу. Погладила щёку большим пальцем. Легко, почти по-доброму. Почти. Элин стиснула зубы. Злость внутри взвыла, но тело, подлец, предало. Оно замирало, дрожало, слушалось. Оно уже знало — он сильнее. Всегда сильнее. Он чуть наклонил голову, приблизился. Его губы почти касались её щеки, но он не прикасался. Он умел держать паузу. Умел ломать без крика. — Ты думала, я сплю? Его голос — тихий. Низкий. Такой… спокойный. Слишком спокойный, чтобы быть безопасным. Она отвела взгляд, но не ответила. Ответ был очевиден. — Забавно, — выдохнул он. — Мой зайчонок всё ещё любит рисковать. Элин резко подняла голову. — Не называй меня так, — прошипела она. Он усмехнулся. Медленно. Почти неуловимо. Рука с её щеки опустилась. Скользнула по ключицам, ниже. Она хотела оттолкнуть его — всем телом рванулась, но он даже не шелохнулся. Он держал её, как будто играл. Как будто знал, что всё равно победит. — Ты заслужила наказание, — сказал он. — Долгое. Непростое. Она не ответила. Смотрела прямо ему в глаза. И ненавидела. Каждую секунду. Каждую деталь его лица. Эту ложную доброту. Эту маску. Он наклонился ближе. Слишком близко. — Я обещал, что будет хуже, если попытаешься уйти. Я всегда держу слово. И в следующую секунду — поднял её на руки. Без усилий. Она вздрогнула, задыхаясь от неожиданности. — Отпусти. Я сама пойду. Минхо. Мне всё равно. — Она дёргалась, как могла, но всё было бесполезно. Он не сжимал больно. Не бил. Просто держал — и это пугало больше, чем если бы он закричал. — Конечно всё равно, — отозвался он. — У тебя теперь нет права выбирать. Они спустились в подвал. Каменные стены. Сырость. Одна тусклая лампа в углу, и цепь, прикреплённая к стене. Он опустил её аккуратно. Она не встала. Просто сидела, смотрела на него снизу вверх. Он достал из ящика кожаный ошейник. Медленно. Почти вальяжно. Как будто это не унижение. А ритуал. — Ты с ума сошёл. — Она усмехнулась, даже не пытаясь скрыть презрение. — Думаешь, это всё что-то изменит? Я всё равно тебя ненавижу. — Я не хочу, чтобы ты любила, — спокойно ответил он. — Я хочу, чтобы ты слушалась. Он приблизился. Опустился рядом. Провёл пальцами по её волосам. — Минхо, отвали. Я не игрушка. — А ты уверена? Он ловит её подбородок, поднимает лицо. Она дёргается. Плюёт. Почти. — Я уверена, что ты — больной. Он улыбается. И надевает ошейник. Она замирает. Не из страха. Из ярости. — Я тебя убью. Как только смогу. — Верю, — сказал он. — Но сначала… ты попросишь. Добровольно. Он дёргает цепь. Проверяет, что держит. Цепь звенит. Тихо. Как насмешка. Он встаёт. Смотрит сверху вниз. И добавляет ровным голосом: — Хочешь выйти отсюда — попроси. Это просто. Он уходит. И остаётся тишина. Сначала был страх. Холодный, липкий, парализующий. Он жил в каждом мурашке на коже, в каждом вздохе в темноте, в каждом щелчке его шагов. Он был в воздухе. Он был в ней. Но теперь… Теперь — нет. Теперь в груди что-то другое. Горячее. Чужое. Острое, как нож. Страх ушёл. Медленно. Словно уставший гость, которому надоело ждать. Он выгорел, выдохся, исчез. А на его месте — ненависть. Жгучая. Прямая. Чистая. Она пульсировала в висках. Давила на горло. Трясла тело, как лихорадка. Ей было уже всё равно, сколько у него силы, ключей, цепей. Она больше не боялась его. Она ненавидела его. Сидеть, как собака, на полу — с ошейником. Чувствовать, как цепь звенит при каждом движении. Знать, что где-то за дверью он стоит. Или сидит. Или смотрит. Смотрит, как она гниёт. И она решила — не молчать. — Сука ты, Минхо, — выдохнула она в стену. — Трус. Мразь. Псина, что прячет руки за ласковыми словами. Тишина. — Чё, сидишь там? Смотришь? — громче. Она поднялась на колени, дёрнула цепь — резко, будто хотела вырвать её из стены. — Думаешь, я тебя боюсь?! Ты НИЧТО. Ты ПЫЛЬ. Ты просто очередной сломанный ублюдок, который считает, что любовь — это кандалы! Слова летели, как ножи. Голос срывался, ломался, но не останавливался. — Хочешь, чтоб я умоляла? — Чтоб я сдохла здесь, как псина, и просила прощения?! — А ХРЕН ТЕБЕ!!! Она орала. Голос рвался в хрип. Цепь гремела — она дёргалась, как зверь. Билась, рвала, шипела. Плевала на пол. Материлась. Ненавидела. Она знала, он слышит. И делала это специально. И тогда дверь открылась. Тихо. Без скрипа. Просто — открыл. Он вошёл. Всё тот же. Чёрный свитер. Нейтральное лицо. Никакой злости. Только… взгляд. Он не подошёл. Не заговорил. Просто смотрел. — А чё ты молчишь, тварь? — прошипела она. — Боишься, что я начну смеяться, когда увижу, КАКОЙ ты на самом деле? Он подошёл ближе. Медленно. Остановился прямо перед ней. И вдруг — резко дёрнул цепь. Ошейник натянулся. Её голова дёрнулась вверх — дыхание перехватило. Он не кричал. Не бил. Он просто тянул. Медленно. Сильно. — Скажи, — произнёс он холодно. — Скажи: "Отпусти, Минхо. Я больше не буду." Она — задыхалась. Пальцы сжимали ошейник, как будто это могло ослабить давление. — Говори, — повторил он. — Это просто. Только шесть слов. Скажи — и я отпущу. Он смотрел ей в глаза. Без тени жалости. Он не злился. Он просто ломал. Она захрипела. Ноги подогнулись. Глаза налились слезами — не от страха, от ярости. И всё, что она прошептала — сквозь стиснутые зубы: — …пошёл… на хуй… Он сжал сильнее. Мир дрогнул. Всё — потемнело. Голова опустилась, руки — дрожали. Он видел. Он знал, что всё — на грани. Ещё чуть-чуть — и она сдастся. Или сломается. Но она — не сказала. Он отпустил. Она рухнула, как тряпичная кукла. Схватилась за горло. Закашлялась. Захрипела. Плевала на пол. Он опустился рядом. Смотрел на неё. И молчал. А она… Она улыбалась. Сквозь слёзы. Сквозь хрип. — Не дождёшься, — выдохнула. — Я сдохну, но не скажу. Он наклонился ближе. — Тогда ты сдохнешь, Элин. Она посмотрела ему в глаза. Никаких слёз. Только… тьма. — Лучше сдохнуть, чем стать тобой. Он выпрямился. Медленно. И ушёл. Дверь захлопнулась. Щелчок замка. Тишина. Она лежала на полу. Горло горело. Тело дрожало. Но где-то внутри — было спокойно. Потому что в этот раз — она победила. Как долго она тут? Неделя? Месяц? Вечность. В подвале нет окон. Нет часов. Только тьма, цепь и звенящий в ушах вопрос: зачем ты вообще жива? Она лежит на полу. Тело ноет. Шея всё ещё горит после цепи. Голос — сорван. Мысли — спутаны. Но она думает. «Если я скажу, что поняла… Что изменилась… Что хочу быть рядом… Он, может быть, ослабит цепь. Даст выйти. А потом — я сбегу. Ночью. Через чердак. Или окно. Или...» Нет. Она сразу же слабо усмехается. «Хер ты уйдёшь. Он тебя найдёт. Найдёт. И убьёт. Или хуже.» В голове снова — ненависть. Сильнее страха. Грязнее унижения. «Я лежу у него в подвале. В ошейнике. Как вещь. Как никто. И я это… допустила. Я это сделала. Я это ЗАСЛУЖИЛА.» Боль жжёт не тело — душу. «Я сломала его. Я ушла. Я плюнула. И теперь он — вот такой. Это моё творение. Моё чудовище. Моя кара.» Она сжимает зубы. Слёзы не идут. Все уже вышли. Или остались где-то там, в нормальной жизни, которой больше нет. Но тут — что-то шуршит. Медленно. В углу. У стены. Под ящиком. Она не дышит. Смотрит. И вдруг — маленькое, чёрное тело выскакивает из тени. Крыса. Пробегает прямо возле её руки. Останавливается рядом с лицом. Маленькие глаза сверкают в темноте. Усы дёргаются. Хвост — как живая верёвка. И Элин взрывается. — ААААААА!!! — она вскакивает, кричит, отшатывается к стене. Цепь звенит. Тело дрожит. Крыса убегает. Но она — всё ещё кричит. Он знал. Знал чего она боится. Как сделать так что бы она попросила.. и у него получилось. — Минхо! Минхо, блядь! ВЫТАЩИ МЕНЯ ОТСЮДА! Я СКАЗАЛА, ВЫТАЩИ! Я НЕНАВИЖУ ЭТО МЕСТО! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! НЕНАВИЖУ СЕБЯ! НЕНАВИЖУ ВСЁ! Она орёт до хрипа. Слёзы прут сами. От страха. От боли. От усталости. От бессилия. Она падает на колени. Сквозь всхлипы, хрипит: — Пожалуйста… Минхо… пожалуйста. Вытяни меня отсюда. Я… не могу… здесь. Не из-за тебя. Из-за… из-за тьмы… Из-за этих тварей… Она шепчет это, как молитву. Как признание. Как слабость. И — тишина. Но она знает: он слышит. Он всегда слышит.