Часть 9

Её рука легла ему на щёку. Осторожно. Нежно. Сама. Всё остановилось. Внутри. Снаружи. Во времени. В нём. Он замер. Минхо. Минхо, который знал всё, всегда считал шаги, контролировал дыхание, расставлял всё по местам — впервые не знал, что делать. Её пальцы были тёплыми. Слишком настоящими. Слишком добровольными. Не просьба. Не протест. Не слабость. — Минхо, — произнесла она. Тихо. Как будто пробовала его имя заново. И он почувствовал, на секунду, что если она скажет ещё хоть одно слово — он сломается. Он сидел перед ней на корточках. Она — на кровати. Спокойная. Тихая. Тонкая фигура в его свитере, волосы небрежно убраны, босые ноги едва касаются пола. Тишина между ними — не глухая. Она... тянется. Медленно. Липко. Её рука поднялась без резкости. Без сигнала. Просто — плавно коснулась его щеки. Минхо замер. Ровно на вдохе. Как будто все внутренние системы дали сбой. Он не моргнул. Не отстранился. Не дышал. Она не смотрела в глаза. Словно избегала. Смотрела на его губы. На нос. Подбородок. На висок. На волосы у лба. Куда угодно, только не в зрачки. И при этом — большим пальцем медленно провела по его щеке. Словно что-то стирала. Или... запоминала на ощупь. — Элин… — выдох. Тихо. Рвано. Почти слабо. Так, как он никогда не говорил. Она не ответила. Её пальцы продолжали касаться его лица — легко, будто сквозь сон. Он не был готов. Он готовился ко всему: к крику, к мольбе, к попытке бегства, к отчаянию. Но не к этому. Нежность? От неё? Сейчас? Это что за новый уровень ада? “Блять. Что она делает. Почему она… не отталкивает? Почему это… приятно?” “Это не должно быть приятно. Я не должен этого хотеть.” Она сгладила линию от скулы к виску. Тепло её ладони обжигало. Гораздо сильнее, чем любой её удар в прошлом. Он опустил глаза. На секунду. И увидел, как она смотрит — не на него. На точку где-то чуть ниже его подбородка. Словно не видит его. Или не хочет видеть. Внутри — дрожь. Не снаружи. Не в теле. А в сердце. — Зачем ты… — начал он, но не закончил. Она наконец заговорила. — Просто… — едва слышно, — …будь здесь. И всё. Он готов был рухнуть. В её голосе не было боли. Не было обиды. Только усталость. И — что-то ещё. Что-то, чего он не мог распознать. Что-то, что казалось… настоящим. Он подался чуть ближе. Но она не двинулась. Он хотел дотронуться до её руки. Снять её с лица. Или наоборот — приложить к себе крепче. Но не посмел. Впервые за всё это время — он не посмел. Потому что в этом прикосновении было больше силы, чем во всех его приказах. “Она смирилась? Нет. Не может быть.” “Или… она всё-таки поверила?” Он не знал. Он, блядь, не знал. И это его убивало. Она продолжала гладить. Не торопясь. Медленно. Как будто прощала. Или как будто… гипнотизировала. Минхо сжал зубы. Закрыл глаза. “Это она. Моя Элин. Моя девочка. Вернулась? Или притворяется? Нет. Нет. Это реально. Это…” Её ладонь всё ещё на его щеке. Тепло. Спокойно. Настояще? Он не знает. Он не дышит. Смотрит на неё, пытается выловить хоть тень фальши, хоть что-то. Но всё будто по-настоящему. Она — мягкая. Ласковая. Тихая. Глаза не поднимает. Молчит. — Элин… — тише, почти умоляюще. — Если это опять твоя игра, если ты... Он не закончил. Его рука тянется вверх. Он накрывает её ладонь своей. Медленно. Неуверенно. Как будто спрашивает: можно? Она не отдёргивает руку. Не двигается. Не говорит. Он подносит её ладонь к губам. Целует. Тепло. Долго. Почти благоговейно. Как будто это что-то… священное. Она всё ещё молчит. Но... Пальцы на секунду сжимаются в ответ. Не сильно. Совсем чуть. Но этого хватает. Он замирает. И тогда — она делает шаг. Не ногой. Не телом. Движением души. Она подаётся вперёд. Чуть ближе. Совсем немного. Её колени касаются его. Лоб — почти рядом с его. Почти, но не прикасается. Она поднимает глаза. Смотрит прямо в него. Наконец. Без маски. Без страха. Без покоя. В её взгляде — тьма. И вот в этот момент — в этот микросекундный клик в мозгу — он понимает. Всё. Словно нечто внутри него складывается в цельную картинку. Пазл. Ловушка. Ход за ходом. Он смотрит в её глаза. И улыбается. Но не нежно. Не с любовью. А срывом. Одержимостью. Болью. Пониманием. Безумием. — Зайчонок, — он говорит это медленно. Почти шепчет. — Ты не из тех, кто просто сдаётся… Пауза. Он всё ещё держит её ладонь. Она не двигается. — …И я тебя люблю за это. Но если ты правда решила играть, то... — …теперь мы оба в этой клетке. Внутри неё — холод. Он понял. Слишком быстро. Слишком точно. Она проиграла? Или… Он просто сломался окончательно? Он молчит. В его взгляде — буря. Он видит, чувствует, понимает. Но… Вместо того, чтобы отстраниться… он срывается. Одним резким, голодным, судорожным движением — он обнимает её. Сильно. Жадно. Как будто она — его воздух. И он задыхался всё это время. Лицо — в её шею. Он вдыхает её. Шершаво. Тяжело. Почти рычит от нужды. — Элин… Не вопрос. Не зов. Это крик сквозь зубы. Руки — скользят по её спине, вниз, по рёбрам, обхватывают талию. Слишком крепко. Словно он боится, что она исчезнет. Она — замирает. Не обнимает его в ответ. Не отталкивает. Просто стоит. И этого достаточно. Для него — достаточно. Он выдыхает в неё. Тепло. Горячо. Почти обжигающе. Он прижимает её к себе ещё сильнее. Словно хочет растворить её в себе. — Не делай так со мной... — тихо. Почти не слышно. — Пожалуйста... Она всё ещё молчит. Но спустя какое-то время, её пальцы — находят его волосы. Сначала неуверенно. Потом — чуть увереннее. Она начинает перебирать их. Медленно. Ритмично. Он вздыхает. Звук — почти стон. Он не сдерживается. Один из тех вздохов, которые вырываются из груди, когда ты почти физически не можешь вынести, как это хорошо. Как будто… Как будто её прикосновения — это то, чего ему всегда не хватало. Он замирает. Он не говорит. Он просто дышит. В неё. В её кожу. В её тепло. Он всё ещё держал её. Слишком крепко. Слишком остро. Как будто боялся, что она рассыплется. Или — исчезнет. Словно это был сон, и стоило моргнуть — всё исчезнет. Её пальцы в его волосах уже не двигались. Она замерла. Всё её тело — дышало рядом, но не с ним. Не для него. Он чувствовал это. — Посмотри на меня, — тихо. Не приказывает. Просит. Она поднимает его лицо. Осторожно. Он поднимает взгляд. И она делает шаг. Ещё один. Наклоняется ближе. Чуть-чуть. Почти незаметно. Губы — в сантиметре от его. Глаза — не отводит. Он замирает. Мир — исчезает. Остаётся только она. Только её дыхание. Только этот момент. Он вдруг резко сжимает её. Слишком крепко. Как будто инстинкт вырвался наружу. — Опять? — голос сухой. Тихий. Почти мёртвый. — Зайчонок опять врёт, чтобы сбежать? — Снова хочешь оставить меня одного? Она молчит. Её глаза... вдруг кажутся дальше. Холоднее. Пустее. И он чувствует, как это молчание — раздирает. Он скользит губами по её щеке. Долго. Мягко. Почти с молитвой. Как будто ищет в ней ответ. — Я ведь прав? — шепчет он в её висок. — Да? Скажи мне. Я ведь прав... И тогда — она замирает. Микродвижение. Дыхание сбилось. Плечи — чуть напряжены. Не "да". Не "нет". Но он уже знает. Он замирает на секунду. Потом медленно выдыхает — как будто кислород выжжен из воздуха. Усмехается. Тихо. Горько. Как будто внутри него — что-то треснуло. Отстраняется. Поднимается. Глядит на неё сверху вниз. — Вот как… — почти ласково. Почти с сожалением. — Ты почти меня убедила. Она не отвечает. Смотрит ему в спину. Ничего не говорит. И не тянется. Он стоит, молчит, потом уходит — ровно, без шума, шаг за шагом. Дверь не хлопает. Он не оборачивается. Она остаётся. Пальцы дрожат. Плечи опускаются. И только когда тишина становится полной, она резко втягивает воздух, сдавленно, будто подавляя крик. Садится на кровать, запрокидывает голову назад. И стиснув зубы до боли — молчит. Элин сидела. Просто сидела. Не плакала. Не кричала. Не швыряла ничего в стену. И от этого было только хуже. Потому что даже в этом она чувствовала — провал. Даже злость — выгорела. "Ты должна была что-то сделать", — пронеслось в голове. "Ты должна была закричать. Плюнуть ему в лицо. Вцепиться ногтями в шею. Бежать. Ударить. Хоть что-то." Но ты… просто сидишь. Тишина вокруг. Та самая, которой он её когда-то мучил. Теперь — её собственная. Она опускает глаза. На стол. На еду. Ту самую, которую он принёс. Аккуратно поставленные тарелки. Вилка чуть сбилась набок. Он всегда поправлял такие вещи. Но сейчас — не поправил. Он спешил? Или ему уже плевать? Элин смотрела на еду, как будто на уликy. Она хотела бы её разметать. Выбросить. Топтать. Но не сделала ничего. — Блять… — выдох. Тихо. Не в злости. Скорее, от бессилия. Она закрыла глаза. Плечи медленно поднялись и опустились. "Он просто хочет любви…" Эти слова пронеслись внутри как яд. Не от кого-то. А от неё. Она знала. Она чувствовала. Каждым его взглядом, каждым этим отчаянным прикосновением — он не хотел власти. Он хотел принадлежности. Её — целиком. По-настоящему. Но он её держит. И пока держит — она не может быть его. Ни умом. Ни телом. Ни, тем более, сердцем. "Любовь, которую выжимают — это не любовь. Это тюрьма." Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони. — Он убивает то, что пытается сохранить, — тихо, в пустоту. Не обвиняя. Просто факт. Она поднимается. Проходит мимо еды. Не трогает. Подходит к двери. Прислоняется к ней лбом. Закрывает глаза. "Я всё равно это сделаю. Я уйду. Если не сейчас — потом. Но я сделаю это. Я должна." Пауза. — Потому что если останусь… я стану его. Навсегда. Он сидел на балконе. На краю кресла. Сигарета почти дотлела. Пепел осыпался на тёмные джинсы, но он не обращал внимания. Лёгкий ветер. Осень. Город шумел где-то внизу. Но внутри — была тишина. Он думал о ней. О зайчонке. Об Элин. Снова и снова прокручивал в голове всё, что произошло. Её взгляд. Её ладонь на его щеке. Пальцы в его волосах. Пауза. Он выдохнул дым. Медленно. Почти лениво. — Зайчонок… — чуть слышно. Он усмехнулся. Уголки губ дёрнулись вверх. Но в этой усмешке не было радости. Ему нравилось. Чёрт подери, ему НРАВИЛОСЬ, что она не сдаётся до конца. Это делало всё интереснее. Слаще. Глубже. Острее. Он провёл языком по внутренней стороне щеки, щёлкнул зажигалкой, закурил новую сигарету. Мысленно вернулся к её глазам. Та тьма. То, что она пыталась спрятать. Он увидел. Он ПОНЯЛ. "Сломать её будет тяжело. Но... и не надо." "Зачем ломать то, что можно сделать своим?" Он ведь не делает ей больно, не так ли? "Ну да, пару раз сорвался. Но это же — из-за чувств. Кто угодно бы не выдержал." Он кормит её. Укрывает. Не трогает — если она не хочет. Сидит рядом. Смотрит. Дышит ею. — Я же не чудовище… — шепчет. Но внутри — что-то скребётся. Что-то, что не верит в эту фразу. Он гасит сигарету о край пепельницы. Встает. Подходит к перилам. Смотрит вниз. — Но если она уйдёт… — произносит вслух, — я её всё равно найду. Голос ровный. Без истерики. Без страха. Как будто говорит о чём-то неизбежном. — Где бы ты ни была, зайчонок. Я найду тебя. Я догоню тебя. И возьму. Не с яростью. С какой-то… мертвой уверенностью. Он улыбается. Тепло. Почти по-доброму. — Потому что ты — моя. Пауза. Глаза прищуриваются. — И рано или поздно… ты это примешь. Через несколько дней. Он сидел на балконе, на подоконнике, курил. Фильтр сигареты почти слипся от влаги на его губах, но он не замечал. Смотрел на город. Снизу — фонари, редкие машины, кто-то где-то смеётся. А у него — тишина. Внутренняя и снаружи. Только дым и бешеный ритм сердца. Его зайчонок была слишком тиха сегодня. Не капризничала. Не спорила. Даже взгляд не бросила, когда он заносил ужин. Это либо хорошо, либо… слишком хорошо. Он щёлкнул пепел с сигареты, как вдруг телефон в кармане завибрировал. На экране — "Ча". Он поднёс трубку к уху, не говоря "алло". — Минхо, блядь. Где ты? — Дома. — Ты видел этих крыс? Их всех вырезали. Вчистую. — Кто? — Не знаю. Но я нашёл только пальцы и зубы. И одну бабу в подвале. Не наша. Пахнет героином, но язык отрезан. Минхо выдохнул сквозь зубы. Сигарета догорала до фильтра, палец обожгло — он не шелохнулся. — А Вон? — Пропал. С его бабой. Мы думаем, она сдала всех. — Она? — Ты не слышал, что я сказал? Пальцы. Зубы. Подвал. Даже мне противно стало. Тишина. — Идиот, ты слышишь меня? — голос стал громче. Минхо усмехнулся. — Да слышу, Ча. — И чё ты? Он встал, сбросил окурок через балкон и сказал: — Значит, будет ещё работа. — Ты поедешь? — Через час. Но сначала… Он посмотрел через стекло — в комнату, где сидела его девочка. Тонкая. Молчаливая. Смотрела на еду. Даже не ела. — …Сначала я позабочусь, чтобы никто не сбежал. Он сбросил звонок.