У всякого выбора есть свои последствия

Дождь стучал по подоконнику мерзким, похоронным маршем. Каждая капля — это был стук костяной палочки по черепу. Я ненавидела его за это. Он заглушал всё, кроме шёпота в углах. Они всегда становились смелее в такой момент. Мама на кухне рубила мясо. Тупой, влажный отзвук ножа, входящего в плоть. Раз-два. Раз-два. Ритм моего личного ада. Я сидела на ковре, вжавшись в него, стараясь не смотреть в тёмный провал между книжным шкафом и стеной. Но знала зло — оно там. Оно всегда там, где темно. Я подняла голову. И да. Оно было там. В углу, полупрозрачный и дрожащий от холода, сидел заяц. Его шкурка была содрана клочьями, обнажая синеватую, влажную плоть под ней. Длинные уши волочились по полу, как окровавленные тряпки. А на месте глаз зияли две чёрные, бездонные воронки, из которых сочилась жирная, тёмная слизь. Она капала на пол с тихими хлюпающими каплями, исчезая, не оставляя следа, но запах — сладковатый, гнилостный смрад разложения — висел в воздухе. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, отдаваясь болью в висках. Я впилась ногтями в ладони, чувствуя, как кожа поддаётся с пугающей лёгкостью. Главное — не кричать. Не показывать, что видишь. Не стать сумасшедшей в их глазах. Но их глаза больше не видели ничего. Новая трагедия пришла утром, от куда её никто не ждал. Авария. Лёд. Грузовик. Мамин тихий, похожий на хруст сломанной кости, вздох. Папино посеревшее лицо. Плач Саши. Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина в огромной, пустой квартире. Их призраки были не такими, как мои тени. Они были тише. Шёпот маминой колыбельной за спиной. Тяжёлое, сиплое дыхание отца из-за двери. Топот босых ног Саши по паркету. Но когда я оборачивалась — ничего. Только память, которая сводила с ума больнее любого призрака. Социальный работник, женщина с глазами, как мокрый асфальт, пришедшая однажды к нам домой сказала: «Повезло. Нашелся родственник. Дед Харитон. В Сибири». «Сибирь». Слово прозвучало как приговор. Как скрип крышки гроба. Дорога в посёлок стёрла время и пространство. Поезд, уазик, а потом — дед на «буране» на краю света. Он был похож на старое, замшелое полено, выброшенное Тайгой. Молчаливый. С глазами, в которых читалась вся безразличная жестокость этого места. Он не заговорил со мной. Просто кивком показал на санки. Его изба на окраине, у самого леса, впивалась кривыми сваями в мёрзлую землю. Она пахла хвоей, дымом и чем-то древним, звериным — медвежьей шкурой, висящей на стене, с высохшими глазницами и оскаленной пастью. Но здесь тени были другими. Нет, они не просто были. Они жили. Они шевелились в углах, не принимая форм, но я чувствовала их голодный, неподдельный интерес. Они следили. Однажды их шёпот привёл меня к старому гаражу. Скрип двери был похож на скрежет костей. Внутри пахло ржавчиной, бензином и сладковатым тленом. На старом ящике из-под патронов сидела девочка. Её густые рыжие косички были похожи на две вспышки пламени. Босые ноги качались, и на пальцах я увидела не ногти, а маленькие, острые, загнутые коготки. Она улыбнулась, и её улыбка была слишком широкой, растягивая лицо до неестественных пределов, обнажая ряд частых, игольчатых зубов. — А вот и наша новенькая Зайчиха прискакала, — тоненький голосок был шелестом осенней листвы под лапой хищника. — Я — Алиса. А тебя как зовут? — П… По… Полина, — еле слышно, промямлила, продолжая смотреть на Алису. — Красивое имя. Мы будем дружить. — Я отпрянула, ударившись о стеллаж. От нее исходил холод, пробирающий до костей. — Не бойся, — прошептала она, подходя так близко, что я чувствовала ледяное дыхание. — Хозяин уже знает о тебе. Он рад новой крови. — Тени в гараже зашевелились и сгустились в нечто монструозное. Родился Голос. Он исходил отовсюду — из-под земли, из ржавчины, из самых костей мира. «Хозяин Леса. Тот, кому платят дань». Воздух застыл, стал густым и трудным для дыхания. «Ты видишь. Теперь ты — наш проводник. Наша воля — твои руки. К полнолунию принеси угощение. Свежее. Теплое. Или твои кишки станут нашими погремушками». Голос стих, оставив в ушах звенящую пустоту. — Или есть задание повеселее, — хихикнула Алиса, касаясь моей щеки ледяным пальцем. — Приведи сюда новенького. Антона. Белобрысого очкарика. Он будет новым Зайчиком. Развеселит Хозяина. Сделаешь это — и ты, и твой дед будете в безопасности. Хотя, что-то мне подсказывает, ему осталось не долго. Собачки в здешних местах, ой какие агрессивнее, глядишь съедят его или сделают инвалидом, кто знает. — Она снова засмеялась отчего по моей спине прошёлся неприятный табун холодных мурашек. Выбор был простым, как нож. Его кишки или мои. Или жизнь и здоровье дедушки. Страх за единственного родственника или мой вечный кошмар.

***

В школе Антон сидел у окна, и свет падал на его белые, как первый снег, волосы. Он был хрупким, как зимний узор на стекле. Идеальная жертва. Подойти было легко. Я была тенью сама по себе. — Привет, Тош. Скучаешь? У меня есть к тебе предложение: хочешь после уроков, покажу одно место? Старый гараж. Там намного интереснее. — сделав особенный акцент на предпоследнем своим словом, мне оставалось ждать реакции одноклассника, надеясь что тот согласится. Он колебался всего миг. Любопытство победило. Дорога была немой. Я вела его, чувствуя, как по спине вновь бегут ледяные мурашки. В кустах мелькнул рыжий хвост. Алиса наблюдала. Гараж встретил нас ледяным скрежетом. Петров вошёл первым, с наивным интересом оглядываясь. И ад вырвался на свободу. Тени хлынули из каждого угла, смешиваясь в клубки из когтей, зубов и слепых глаз. Воздух взвыл от шёпота, скрежета, до хриплого смеха. Алиса уже не притворялась девочкой — её силуэт вытянулся, стал звериным, когтистым. Я отпрыгнула к выходу, сердце выскакивало из груди. Я сделала это! Я обрела свободу не только для себя, но и для дедушки! — Полина? Что это? — голос Антона дрогнул не от страха, а от изумления. Он не кричал. Он… изучал. Тень Хозяина леса, огромная, как сама ночь, протягивающая над ним когтистую лапу, чтобы раздавить, разорвать… Неожиданно замерла в паре сантиметрах от горла парня. Весь гул, весь голодный вой разом смолк. Антон медленно поднял голову и посмотрел сквозь тень, сквозь плоть и иллюзию, прямо в суть того, что стояло перед ним. Его светлые глаза за очками сузились. — Отойди, — сказал он. Тихим, ровным, безжалостным тоном. Точно знающим свою силу. И Тень… отпрянула. Она не просто отдёрнула лапу. Она поползла назад, в свой тёмный угол, и в её безликой массе я с ужасом увидела панику. Древний, животный страх. Алиса издала визгливый вопль, похожий на предсмертные судороги пойманного зверька, и удалилась прочь подальше отсюда. Наступила абсолютная тишина. Антон повернулся ко мне. На его лице не было ни гнева, ни ужаса. Только холодное, научное любопытство. — Так вот какие они, твои эти демоны, Полин? Довольно примитивные эйдолоны. Интересно, что их порождает? — Я не могла вымолвить ни слова. Я поняла всё. Я совершила предательство, оказавшееся бессмысленным. Я привела не ягненка. Я привела нечто более древнее и страшное, чем сам Хозяин Леса. И тогда я почувствовала на себе взгляд. Взор Хозяина, униженного, в ярости. Его бессильная злость искала выход. И нашла. Во мне. Тени, которые боялись Антона, снова зашевелились. Но теперь они поползли ко мне. Все мои мёртвые зайцы с вывернутыми лапками, птицы с переломанными крыльями, лисы с окровавленными мордами — вся моя личная коллекция кошмаров — развернулась против меня по воле своего повелителя. — Нет… — выдохнула я, прижимаясь к холодной ржавой стене. — Я же для вас… «Ты предала. Ты привела Чужого. Ты не нужна», — проскрежетал в моей голове Голос, полный лютой ненависти. «Твои кишки будут наши». Первой впилась в икру тень той самой раздавленной козы. Её жуткие зубы вошли в горячую действенную плоть с отвратительным хрустом. Боль была не огненной, а леденящей, парализующей. Я закричала, но мой крик потонул в хищном рёве. Они набросились все сразу. Когтистые лапы рвали мою одежду и кожу. Склизкие противные щупальца обвивались вокруг горла, перехватывая дыхание. Что-то острое и невыразимо жуткое впилось мне в бок, вырывая куски плоти. Я чувствовала, как трещат мои ребра, поддаваясь давлению. Кровь хлынула изо рта горьким, тёплым потоком. Меня разрывали на части. Растягивали. Пожирали мои же собственные страхи, материализовавшиеся в этих тенях. Последнее, что я увидела перед тем, как тьма поглотила меня окончательно, — это лицо Петрова. Он стоял и смотрел. Его круглые очки холодно блестели в полумраке, отражая картину моего кровавого распада. На его губах играла лёгкая, заинтересованная улыбка. Он наблюдал. Фиксировал. Изучал. Самое страшное чудовище пришло не из леса. Оно пришло в образе мальчика с белыми волосами. И я сама привела его в свое логово. Меня съели. А он — остался смотреть.