Часть 2

                   Мотор смолк, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем остывающего металла да далеким уханьем совы. Брюс вышел, обходя капот, его движения оставались по-прежнему экономичными, но теперь в них проскальзывала тяжесть, что оседает после выброса адреналина. Он открыл дверь с ее стороны.       Ноги Мелони, когда она ступила на влажный асфальт подъездной аллеи, оказались ватными. Ее все еще трясло — мелкая, предательская дрожь где-то глубоко внутри, в солнечном сплетении, будто камертон, задетый во время той дикой погони, все еще не умолк. Она сжала кулаки, стараясь выдавить из эту слабость. Нельзя показывать. Ни за что.       «Ох, птичка, да тебя колотит, как осиновый лист, — почти материнской нежностью и не злой насмешкой заметила соседка по голове. — И правильно. Кто бы не трясся после такого? Но посмотри вокруг. Это уже не приют, а крепость…».       На фоне освещенного порога четко вырисовывалась фигура дворецкого. Альфред Пенниуорт стоял, не суетясь, со сложенными за спиной руками, взгляд, острый и оценивающий даже на расстоянии, не отрывался от них. Мелони уловила напряженное ожидание, но теперь, вблизи, замечала больше: озабоченность в морщинках у глаз и тонкую, сжатую линию губ. Этот человек волновался.       — Сэр, — голос Альфреда прозвучал в ночи с кристальной, почти неестественной четкостью, его глаза скользнули по разбитым костяшкам на руке Брюса, по промокшему, запачканному грязью плащу, затем – на саму Мелони. Взгляд задержался на ее лице, на широко открытых глазах, и в нем на миг мелькнуло что-то неуловимое: без тени удивления, скорее… мгновенное сличение.       Брюс представил ее. Никаких определений не прозвучало – ни «девочка из приюта», ни «сирота». Лишь имя.       Альфред сделал один, безупречно выверенный шаг вперед. Он, казалось, избегал снисходительности: не наклонился, не попытался стать «на уровень ребенка. Он был элегантным, прямым, непроницаемым, но, обращаясь к ней, чуть смягчил тон.       — Мисс Мелони, — произнес дворецкий, и это звучало непривычно и странно веско, — Добро пожаловать в Уэйн Мэнор. Надеюсь, ваше путешествие, несмотря на… непредвиденные обстоятельства, не было чрезмерно утомительным.       Он констатировал «что случилось» и предлагал перейти дальше. Это звучало так непохоже на суетливые расспросы воспитательниц или на яростные вопли Иосии.       Мелони лишь кивнула. Ее взгляд перебегал от строгого лица дворецкого к темному силуэту Брюса и обратно.       «Говори что-нибудь, — подначил голос. — Или он решит – ты немая. А нам этого не нужно».       — Спасибо, — выдавила она наконец, тихо, но четко.       — Полагаю, первым делом стоит избавиться от этой промокшей одежды и предложить что-нибудь согревающее, — продолжил Альфред, уже обращаясь к Брюсу, но включая ее в круг принятия решений. — Если, конечно, мисс Мелони не возражает.       — Не против, — асфальт под ногами, кажется, еще колышется.       — Прекрасно. Тогда, если позволите, — Альфред слегка отступил в сторону, жестом приглашая их войти.       Брюс положил руку ей на плечо – тяжелую, твердую, но теперь уже без спешки, просто направляющую, – и они двинулись к свету порога.       Когда массивная дубовая дверь с глухим, бархатным стуком закрылась за ними, внешний мир – с его дождем, погоней и страхом – исчез. И Мелони остановилась как вкопанная.       Ее стоптанные ботинки встали на пол насыщенного красного оттенка. Гладкий, холодный, идеальный — казалось грехом оставить на нем грязный след. А посреди этого бордового моря расстилался огромный ковер — остров уюта и цвета. Его сложный геометрический узор сплетенный из синих и золотисто-желтых нитей гипнотизировал, напоминая то ли витраж, то ли герб. Стены, в противовес полу, выполнены в теплых, успокаивающих бежевых тонах. Вертикальные панели из темного дерева делили их, вытягивая и без того высокий потолок еще выше, к самому небу этого дома. Они придавали залу не готическую мрачность, а сдержанную, архитектурную прямолинейность.       Свет исходил от огромной люстры, занимавшей центр потолка. Далекая от хрустальной вычурности, она была собрана из множества стеклянных и металлических элементов, которые излучали ровный, теплый, почти медовый свет, не резал глаза, но обволакивал все вокруг, смягчал прямые линии, выхватывал из полумрака детали: фактуру дерева на панелях, переливы нитей в ковре. На одной из стен, в простой, но массивной раме, висела большая картина. Вопреки ожиданиям увидеть портрет сурового предка, ее взгляду предстало абстрактное полотно в красно-бежевых всплесках. Оно выглядело странно и современно на фоне классической строгости зала, как вспышка непонятной, но сдержанной эмоции. Под картиной стояла низкая скамья обивкой того же глубокого бордового цвета, что и пол.       Воздух пах иначе. Ни сыростью и страха приюта, ни церковным ладаном с табаком из кошмаров. Здесь пахло деревом, воском, чистотой. Ничего кричащего и едкого.       Ее накрыло новой волной ошеломления. Всепоглощающая сила порядка, красоты и контроля. Каждая линия, каждый цвет, каждый предмет здесь – на своем месте, подчиняясь невидимой, но железной логике. Все тут молчало о богатстве. Она почувствовала себя даже не букашкой, а чужеродным вирусом, занесенным в стерильный, отлаженный организм. Ее грязная одежда, ее дикий страх, само ее существование здесь чувствовалось вопиющим диссонансом.       «Ну что, птичка, — наконец прошептал внутренний голос, и в тоне звучало уже не ехидство, а почтительное изумление. — Интересно, они собираются тебя отмыть, отполировать и поставить на ту самую скамейку?»       Брюс сбросил плащ на протянутые руки Альфреда, который встал рядом. Теперь, при свете, Мелони разглядела его лицо лучше – бледное, с темными кругами под глазами, но абсолютно собранное. Он перевел на нее взгляд, и казалось чуть больше сфокусировался на ней.       — Здесь легко заблудиться, — сказал он без насмешки. — Поначалу. Альфред проведет тебя в твою комнату.       «Твою комнату». Фраза прозвучала нереально.       Альфред, держа мокрый плащ как нечто нечистое, кивнул.       — Безусловно. И, полагаю, перед тем как отправиться на покой, нам всем не помешает чай. Особенно после такой… насыщенной ночи. Если мисс Мелони не возражает.       Ее снова спрашивали. Оставляя выбор. Ново... и страшно.       Все еще чувствуя под ногами зыбкость мраморного моря, она посмотрела на великолепие зала, на усталое, но внимательное лицо Брюса и на безупречно вежливое – Альфреда.       Девочка медленно выдохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь, которая наконец начала стихать, сменяясь оглушительной усталостью.       — Чай… — повторила она, и слово показалось теплым и живым, — Да. Пожалуйста.       Они двинулись к широкой лестнице, чьи темные дубовые ступени уходили вверх, растворяясь в полумраке второго этажа. Альфред шел впереди, его спина – прямая линия в костюме, – служила единственным ориентиром в этом лабиринте из дерева и теней. Брюс шел сзади, его шаги были бесшумными, но Мелони чувствовала присутствие, как стену за спиной.       Лестница, на самом деле не такая и длинная, но каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине. Они свернули на широкую галерею, огибающую по периметру весь вестибюль. Отсюда вид на зал был еще более устрашающим – она смотрела на люстру сверху, которая напоминала гигантского ледяного паука, застывшего в ожидании.       — Западное крыло, — произнес Альфред, не оборачиваясь, минуя арочный проход, и скрылся из вестибюля.       Коридор, в который они вышли, оказался иным: узким, высоким, без окон. Стены были обиты темно-зеленым, местами выцветшей, плотной тканью с орнаментом, а под ногами лежал длинный ковер. Перед ними – прямоугольная комната-прихожая, слабо освещенная приглушенными бра. Здесь их ждало несколько дверей.       «Лабиринт, — беззвучно констатировали в голове. — Красивый, старый, пахнущий деньгами и одиночеством. Интересно, сколько тут потайных ходов?»       Альфред, не колеблясь, направился к двери напротив – массивной, темной, с бронзовой ручкой. Он открыл ее беззвучно, пропуская их вперед.       Новый коридор Г-образный, освещенный мягким светом настенных светильников. Здесь – теплее и уютнее. И что важнее – здесь видно признаки жизни. На стене у первой двери висела потрепанная бейсболка «Готэм Кидс», а под ней на полу валялся скейтборд с потертыми колесами. Она была приоткрыта, и из щели доносился приглушенный звук радио – какая-то быстрая гитарная музыка.       «Мальчик». Догадка пришла моментально. Его комната. Значит, он где-то здесь – и она невольно напряглась.       «Не бойся щенка, — прошипело в голове. — Он всего лишь мальчишка. Можешь с ним справиться. Пока».       Вторая дверь, левее от первой, закрыта, такая же массивная, как и все остальные, но на ней не было ни бейсболок, ни следов жизни. Только полированная древесина и новая, сияющая латунная ручка.       — Это будут ваши апартаменты, мисс Мелони, — сказал Альфред, подходя к ней. — Они расположены ближе к главной спальне для удобства, — он слегка кивнул в сторону дальнего конца коридора, где за поворотом угадывалось продолжение, а на противоположной стене, еще один вход, — но при этом обеспечат необходимую приватность.       Дворецкий повернул ручку, толкнул дверь, и та бесшумно отворилась, впуская их внутрь.       Сначала девочка увидела лишь темноту и огромное пространство, слабо освещенное уличными фонарями где-то вдалеке за высокими окнами. Потом Альфред щелкнул выключателем, и комната зажглась.       Воздух вырвался у нее из легких еле слышным «ах».       Не апартаменты. Портал в другое измерение — одновременно безупречно-роскошное и удивительно… личное. Доминировал синий. Не кричащий детский голубой, а глубокий, благородный: от цвета полуночного неба на стенах до бирюзово-стального оттенка бархата на кровати. Единый стиль, тот же что при входе, чувствовался во всем: в геометрических узорах на темном паркете, в линиях и зигзагообразных – инкрустации на шкафах из полированного дерева –  и в прямых  вертикальных высокой кровати с изголовьем – напоминающим стилизованные солнечные лучи, покрытые темно-синим шелком. На потолке сияла такая же сложная композиция из матового стекла и хромированного металла, только по-меньше. На полках стеллажа у стены, еще полупустых, уже стояло несколько книг в синих переплетах — не новые, а с потертыми корешками. Мелони мельком прочла названия: «Таинственный сад», «Алиса в Стране чудес», томик мифов Древней Греции. Кто-то выбирал их не по списку, а с мыслью, что ей может быть интересно. Рядом, на низком столике из темного дерева в форме трапеции, лежала синяя шкатулка с серебряной фурнитурой и тут же блокнот в тканевом переплете цвета морской волны, несколько ручек.       Уголок у окна обустроен не как рабочая зона, а как место для уединения: кресло-бочка, обтянутое тканью цвета грозового неба, и торшер с абажуром в виде ступенчатой пирамиды, отбрасывающий теплый круг света на маленький коврик с абстрактным геометрическим узором. На прикроватной тумбочке из темного дерева с хромированными ручками стояла синяя стеклянная бутылка для воды и одинокая чашка с тем же геометрическим узором. На стене над изголовьем не было картин, но было крепление, словно оставленное специально – место, куда можно повесить что-то свое.       Мелони замерла на пороге, сжимая в руках жалкий пластиковый пакет. Контраст между физическими остатками ее пребывания в приюте и этой продуманностью был настолько оглушительным, что у нее перехватило дыхание. Не из-за роскоши. Из-за намерения.       Брюс вошел следом, его взгляд скользнул по комнате и остановился рядом.       — Альфред подобрал цветовую гамму. Основное – есть. Остальное появится, когда поймем, что нужно именно тебе. Ванная там, — мужская рука указала на дверь в глубине комнаты. — Если что-то не так – сразу говори.       — Спасибо, — голос на этот раз сорвался. Пришлось сглотнуть и заставить себя говорить четче, — Она… очень синяя.       — Так и было задумано, — уголок рта дрогнул на миллиметр – что-то вроде призрака улыбки.       — Чай будет подан в гостиной через двадцать минут, — прозвучало из дверного проема, где силуэт оставался идеальным связным между мирами. — Она находится дальше по коридору, за поворотом. Это нейтральная территория для всех обитателей крыла.       — Справишься? — их, с Брюсом взгляды, пересеклись, в этих ледяных голубых глазах было понимание, того, насколько все это оглушительно.       Пришлось выпрямиться, чтоб слова звучали убедительнее. Хотя бы для себя.       — Да.       Он коротко кивнул, обменялся с дворецким быстрым, почти телепатическим взглядом, который, как она уже начинала понимать, означал «все под контролем, но будь начеку», и вышел.       — Двадцать минут, мисс Мелони. Осваивайтесь.       И последовал за ушедшим, оставив дверь приоткрытой. Не нараспашку, но и не закрытой. Четкий, ненавязчивый знак: ты не заперта. Тишина, хлынувшая в комнату, чувствовалась по-иному – не враждебной пустотой склепа, а наполненным ожиданием пространством. Пахло не краской, а воском, деревом и легкими нотами свежего белья. Она аккуратно сняла обувь и поставила в сторону от двери, сделала шажочек, потом еще один, босые ноги утонули в густом ворсе ковра цвета морской глубины, подошла к стеллажу, провела пальцами по корешкам книг. Они оказались реальными. Открыла шкатулку на столике. Внутри лежало несколько камушков – гладких, разноцветных, явно подобранных за их красоту, а не ценность. Кто-то думал, что маленькой девочке может понравиться коллекционировать камешки. Приблизилась к кровати, снова дотронулась до бархата, приятный и прохладный.       Наконец, раздвинула тяжелую портьеру из синего шелка у окна. За стеклом лежала тьма парка и далекие огни Готэма.       «Клетка, — повторила собеседница, но уже без прежней уверенности. — Но, черт возьми… какая же… подогнанная.»       Мелони положила пакет на пол у кровати. Он выглядел серой кляксой – последним свидетельством старой жизни, которое предстояло решить: выбросить или спрятать.       У нее – двадцать минут до чая. До встречи с новой жизнью лицом к лицу. Дрожь внутри ощущалась физически. Не страх, впервые, а от чего-то еще, пока не имевшего имени.       Она подошла к массивному гардеробу из полированного дерева с геометрическими вставками из темного стекла. Ручка, прохладная и тяжелая, поддалась под ее пальцами. Внутри пахло свежим льном и чем-то хвойным. На полках, ровными стопками, лежали вещи. Базовые вещи. Несколько пар темно-синих джинс, аккуратно сложенных, разных размеров – словно кто-то не был уверен в точном и приготовил на вырост. Свитеры из мягчайшей, на ощупь, шерсти в оттенках графита, угольного и того самого сапфирового. Простые футболки из плотного хлопка, белые, черные, темно-синие. Все без ярлыков, все неброские, но качество ткани чувствовалось даже на взгляд.       И на отдельных вешалках, как маленький парад, висели три пижамы. Одна – классическая, из мягкой синей байки с тонкой серебристой полоской. Другая – более взрослая, шелковистая, цвета ночной лазури, с застежками на пуговицах. Третья – теплая, фланелевая, в клетку из синих и серых оттенков. Под ними на полке аккуратно стояли тапочки – простые, из темно-синего велюра. Продуманный набор первой необходимости, лишенный вычурности, но исполненный молчаливого внимания. Кто-то, Альфред, она почему-то не сомневалась, подумал: «У ребенка ничего нет. Ей нужно переодеться. Девочка не должна просить. Это должно быть… уже там».       Мелони осторожно провела рукой по рукаву фланелевой пижамы. Ткань приятна, уже постиранной и выглаженной, без запаха магазина. Готовая к использованию. Сжала ткань в кулаке, ощущая ее текстуру, и отпустила.       «Все до последней ниточки, — сдавленно прошептал голос. — Они даже размер угадали или перестраховались.»       Готова к ночи. Физически. У нее была пижама. Было, во что переодеться.       Мелони закрыла дверцу, ощущение вечной натянутости стало чуть терпимее, медленно вернулась к центру комнаты, к своему пакету. Старая жизнь помещалась в один полиэтиленовый пакет. Новая – уже развешана по плечикам и разложена на полках, готовая к использованию.       У нее теперь – не двадцать минут, а девятнадцать. И за это время ей предстояло решить, какую из тех пижам надеть для чая. Самый простой шаг в мире. И самый невероятно сложный.       Она посмотрела на гардероб, потом на пакет. Действовать нужно – сейчас. Подошла к шкафу, снова открыла его. Запах хвои и свежего белья окутал ее. Ее пальцы, почти сами собой, потянулись к обычной из всех пижам – первой – сняла ее с вешалки, ощущая вес ткани. Затем взяла тапочки.       «Практичный выбор, — решение тут же прокомментировали. — Никакого шелка. Боишься почувствовать себя принцессой? Или не веришь, что это надолго?»       Игнорировать, иногда легче игнорировать. С вещами в руках Мелони направилась в ванную. Та оказалась не менее впечатляющей, чем комната: черно-белая плитка в том же геометрическом стиле, матовая сантехника, огромное зеркало в хромированной раме. На полочке уже стояли зубная щетка, нейтральная паста, мыло и шампунь без сильных запахов.       Быстро умылась, стараясь не смотреть на свое отражение – бледное, со слишком большими глазами. Зубы почистила механически, движениями, выученными в приюте. Потом сбросила с себя серую, пропахшую страхом и пылью форму. Блузка с шуршанием упала на пол, и она наступила на нее, чтобы скинуть оставшиеся штаны, будто пытаясь стереть с себя последние следы того места. Не успела натянуть новую пижаму, как спина взорвалась зудом.       Острая, мучительная волна прокатилась по лопаткам, мерзкая, под самой кожей, будто отчаянно просилось наружу, чесалось изнутри о позвонки. Это ее привычная кошмарная реальность. Признак стресса, паники, сдерживаемых сил. В приюте можно было только стиснуть зубы и терпеть, прижимаясь спиной к стене, а здесь, в этой огромной, пустой ванной, не выдержала. Пальцы сжались в кулак, и она с силой, до боли, провела костяшками по тому месту, где под кожей горело и ныло. Один раз, другой, третий – яростно, отчаянно, как будто могла выскрести эту ужасную чувствительность, это напоминание о своей инакости. Боль от надавливания на секунду перебила зуд, и она замерла, дыша ртом, глядя в черно-белую плитку под ногами. В отражении влажного кафеля ее сгорбленная фигурка в большой пижаме ощущалась маленькой и искалеченной.       «Тише глупышка, — зашипел голос, но на этот раз не с насмешкой, а скорее как-то устало, — Не выдавай себя в первую же ночь. Они не знают. Не должны знать. Сожмись и перетерпи. Они пройдут. Как всегда проходят.»       Девочка сглотнула ком в горле, разжала кулак. Спина все еще горела, но острый приступ стихал, сменяясь глухим, ноющим воспоминанием.       Одежда приюта лежала на полу смятым серым пятном. Она пнула ее ногой в сторону, подальше от себя.       Пижама все таки на размер великовата, рукава закрывали кончики пальцев, штанины волочились по полу. Запах чистого белья перебивал любой другой, а ее ноги утонули в мягком велюре новых тапочек.       «Теперь ты выглядишь как синее привидение, — заметила соседка, но уже без ехидства. — Или как пациентка очень дорогой клиники. Чувствуешь разницу? Между тем, что было, и… этим?»       — Чувствую, — наконец хрипло ответила, впервые за вечер обращаясь к голосу напрямую, вслух, в безопасной ванной. — Здесь пахнет… по-другому.       «Деньгами, птичка. Деньгами, властью и чужой добротой, в которую не верится. Самое опасное сочетание.»       Тяжело вздохнув, подошла, взяв старую одежду в руки и вышла из ванной, неся в руках сверток, к пластиковому пакету, все еще лежавшему у кровати. Присела на корточки и раскрыла его. Пахнуло пылью, дешевым мылом и тоской. Достала оттуда единственную смену белья, такую же серую, и положила ее сверху на приютскую форму. Потом пальцы нащупали твердый предмет, завернутый в несколько слоев грубой бумаги. Она развернула его. На ладони лежал кулон. Полумесяц из полупрозрачного лунного камня на кожаном шнурке. Он ловил свет потолочной лампы и отбрасывал на ладонь бледное, дрожащее пятно.       «Наш маленький секрет, — прошептали в голове. — Единственное, что по-настоящему наше. От них. От него. Они могут дать тебе целую гору синей одежды, но этого у них нет. И никогда не будет.»       Мелони кивнула, сама не зная, кому — себе или ей, и надела вещицу. Камень упал под пижаму, прижавшись к груди. Знакомый холодок, странно успокаивающий. Оставшийся хлам – пакет и бумагу – смяла и, подойдя к гардеробу, открыла нижний ящик, пока пустой, засунула сверток со старой одеждой и смятый полиэтилен глубоко внутрь. Спрятала. Не выбросила. Спрятала. На всякий случай.       «Сентиментально, — сказал голос, но уже без осуждения. — И мудро. Никогда не знаешь, когда пригодится старая шкура. Особенно если новая окажется тесной.»       Закончив, девочка закрыла ящик и гардероб. Она стояла теперь в центре комнаты, одетая в чужую, но подаренную пижаму, с родным камнем на шее. Старое – упрятано с глаз долой. Новое – окружало ее.       Подошла к кровати, откинула тяжелое одеяло и простыню. Белье – тугое, прохладное. Забралась под него, уткнувшись в огромную подушку. Пижама шуршала. Кулон давил на ключицу. В комнате воцарилась полная тишина.       «Так, — тон сменился на деловой, почти навязчивый. — Давай оценим обстановку. У нас есть крепость. Есть провиант в виде одежды. Есть «старый ключ» на шее. Есть двое стражей: рыцарь в помятом плаще и его оруженосец в идеально отутюженном костюме. И щенок за стенкой, который пока не представляет угрозы. Что делаем дальше, генерал?»       Мелони закрыла глаза, прижимаясь щекой к прохладной наволочке.       — Ждем, — шепот ушел в темноту под веками.       « Ждем? — голос прозвучал разочарованно. — Это все? После всего, что случилось?»       — Ждем чая. А потом… посмотрим. Они еще ничего не спрашивали.       «А! — Она будто оживилась. — Ждешь первого хода. Хорошая тактика. Пассивно-агрессивная. Мне нравится, но помни, птичка: пока мы ждем, они изучают. Рыцарь делает это прямо сейчас. Я чувствую его взгляд сквозь стены. Он не доверяет. Никому. И особенно незнакомым девочкам с демонами в голове.»       Этот укол достиг цели. Мелони сглотнула.       — Он спас нас.       «Он спас тебя, — ее резко одернули. — Меня он, скорее всего, с удовольствием выжжет каленым железом, если узнает. Ты же не хочешь, чтобы он меня выжег? Или тем, что похуже. У него глаза… ледяные. Как у хищника, который еще не решил, съесть добычу или приручить.»       — Не хочу, и глаза не ледяные…Уф…       Тишина снова сгустилась, но теперь наполненная этим новым знанием. Она лежала, слушая биение собственного сердца и далекий скрип древесины где-то в старом доме. Через приоткрытую дверь доносился смутный гул мужских голосов — Брюс и Альфред, наверное. Обсуждали ее или сегодняшнее нападение.       — …Тень, — спросила, немного помедлив. Как обращаться к существу в своей голове, которое так и не представилось спустя все время?       «Ну, допустим, я. Что, птичка?»       — А если… если они окажутся хорошими?       Внутренний собеседник замолчал надолго. Настолько долго, что уже казалось, что она исчезла.       «Тогда это будет хуже, чем если бы они были плохими, — наконец прозвучал странно печальный ответ. — Потому что хороших… жальче предавать.»       Мелони отвернулась к стене, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить собственные слова.       — Он… когда держал… в приюте… — ее голос был едва слышен даже ей самой, слова вырывались с трудом, будто признаваясь в чем-то постыдном. — Его руки… они не дергали. Не хватали. Они… держали. Прикрыл мне глаза. И сказал «не смотри». — Она сделала паузу, глотая ком в горле. — Никто… раньше… не закрывал мне глаза, чтобы я не видела чего-то страшного…       «Птичка…»       — Он вышел в дождь один. Против них. За меня. Никто… никогда не вставал передо мной. Всегда требовали, чтобы я вставала за них. Или использовали то, что во мне есть. А он… он просто стоял там…— В комнате повисла тягучая тишина. Даже внутренний собеседник не находил, что сказать. — Мне было… приятно, — выдохнула она, и это слово прозвучало как самое страшное признание. — Быть маленькой. Быть спрятанной. Быть той, кого защищают. А не той, с кого требуют. Это… неправильно?       Ей ответили не сразу, но когда ответили, не было ни ехидства, ни яда. Только странная, усталая тяжесть.       «Неправильно? Нет, птичка. Это смертельно опасно. Потому что привыкнуть к этому… значит разучиться выживать самостоятельно. А мы с тобой знаем – в конечном счете, полагаться можно только на себя. Но… — пауза затянулась. — Но да. Я чувствовала. Это было… спокойно. Опасная штука – доверять. Особенно чужим….»       — Я не доверяю, — прошептала она, пытаясь убедить в этом себя.       «Себе-то не ври. Никогда не ври себе и мне. Ты уже сделала первый шаг, — нежно парировал голос. — И это нормально. Рыцарь выиграл этот раунд. Блестяще выиграл. Теперь смотри, что будет дальше. Если начнет требовать плату… тогда мы будем знать. А пока… наслаждайся чаем. И помни про камень на груди. Холодный. Настоящий. Наш.»       Где-то в глубине дома, прозвенел отчетливый колокольчик. Сигнал.       «Время, — констатировала Тень, и вся ее меланхолия испарилась, сменившись привычной ехидной собранностью. — Вставай, синее привидение. Твой первый придворный прием начинается. Не забудь причесаться. Хотя с этой гривой это вряд ли поможет.»       Мелони вздохнула, откинула одеяло и поставила босые ноги на теплый ковер, поправила на себе большую пижаму, потрогала через ткань очертания кулона. Она – готова. Или нет. Но ждать больше нельзя.       Выйдя из своей комнаты, задержалась на секунду в коридоре, осматриваясь. Дверь в соседнюю комнату теперь плотно закрыта, а из-под нее не пробивалось ни света, ни звуков.       «Уже спит» — И этот факт принес странное облегчение. Один тест на сегодня будет проще.       Прошла по коридору, миновала дверь в приемную и свернула за угол, направо, здесь он расширялся, превращаясь в небольшую уютную гостиную. Это совсем другое пространство — не монументальный вестибюль и не приватная спальня. Здесь чувствовалась обитаемость.       Небольшой, но яркий камин с живым огнем, его, должно быть, только что его растопили, отбрасывал танцующие тени на стены, обитые темно-зеленой тканью. Книжные полки забиты под завязку – не парадными фолиантами, а потрепанными корешками, книгами в мягких обложках, стопками журналов. На низком столике из темного дерева уже стоял поднос с чайным сервизом из тонкого фарфора, серебряным молочником, сахарницей и тарелкой с печеньем, которое выглядело домашним. Запах дров, чая и старой бумаги висел в воздухе. Брюс сидел в глубоком кресле у камина, уже переодевшийся в темные брюки, свитер темно-серого цвета. Его вид был спокоен, но прямая, собранная поза выдавала постоянную готовность. Пораненная рука – обработана и забинтована. Спаситель не читал, не смотрел в огонь, сидел, будто ждал начала важного брифинга.       Альфред стоял у подноса, доливая кипяток из небольшого чайника в заварочный.       — Мисс, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос в этой обстановке звучал менее формально, но не менее четко. — Предпочитаете чай с молоком, лимоном или без добавок?       Вопрос снова поставил ее в тупик. В приюте пили что дадут, обычно что-то горькое и пыльное из пакетиков.       — С… молоком, пожалуйста, — рискнула она, подбираясь ближе.       — Отличный выбор, — он налил ей чашку, добавил молока и поставил ее на край стола рядом с пустым креслом, противоположным хозяину дома. — Присаживайтесь. Печенье — рецепт, нашего бывшего повара. Считаю своим долгом предупредить, вызывает привыкание.       Она осторожно опустилась в кресло. Оно приятно обняло со всех сторон. Чашка оказалась теплой, почти горячей. Девочка уставилась на поверхность чая, в котором отражался огонь камина.       Наступила пауза. Ее нарушил Брюс, минуя расспросы о самочувствии или впечатлениях от комнаты, а перешел прямо к сути, как будто они оба уже понимали, что церемонии излишни.       — Завтра приедет доктор Лесли Томпкинс, — сообщил он ровным, деловым тоном. — Осмотрит тебя. Это стандартная процедура для нового члена семьи. Лесли – друг. Ей можно доверять. Не будет ничего сообщать посторонним. Вопросы есть?       Мелони покачала головой, сжимая чашку. Осмотр.       «Увидят ли они?» — пронеслась мысль, но панику пришлось, как обычно, задавить. Тень молчала, притаившись.       — Хорошо, — он продолжил. — Пока формат обучения – домашний. В течение следующей недели мы определимся с тем, откуда нужно будет начать. У тебя есть время на адаптацию. Составим расписание и подберем материалы.       — Буду рад помочь, мисс, — кивнул дворецкий, отойдя к камину и заняв позицию, с которой мог наблюдать за обоими.       — Правила в этом доме просты, — его голос стал еще четче. Он смотрел прямо на нее, голубые глаза в свете пламени были пронзительно-ледяными. — Первое: после десяти вечера – тихий час. Ты не обязана спать, но не шуми. Второе: твоя комната – твоя территория. Никто не войдет без твоего разрешения. То же касается и нас. Третье: если тебе что-то нужно, страшно или просто непонятно – ты приходишь к Альфреду или ко мне. В любое время. Двери наших комнат никогда не закрыты на ключ, но нужно стучать. Четвертое: ты не выходишь за территорию поместья без сопровождения. Пока. Это не наказание. Это безопасность.       Произнесено это было как факт.       — Сегодняшний инцидент, это попытка нарушить правила извне. Провалившаяся, но это значит, что угроза существует. Ты должна это понимать.       Девочка кивнула, чувствуя, как горло снова сжимается. Это все звучало как разговор командира с новобранцем, которого нужно ввести в курс дела, потому что от этого зависит жизнь, но уж никак обычного взрослого с ребенком. И это… ощущалось так честно.       — Я понимаю, — шепот был на грани слышимости.       — Отлично, — Брюс откинулся в кресле, и поза на долю секунды стала чуть менее жесткой. — Теперь о приятном. Завтра, после визита доктора, мы займемся твоим гардеробом. У тебя есть базовые вещи, но нужно больше. Ты выберешь то, что нравится. Также мы обсудим, как ты хочешь обустроить свою комнату. Это твое пространство. Оно должно быть удобным.       Дворецкий мягко вступил:       — На ближайшие дни, мисс, ваша основная задача – отдых и освоение. Вы не обязаны никуда выходить и ни с кем общаться, пока не почувствуете себя готовой. Мистер Дик Грейсон будет рад познакомиться, когда вы этого захотите.       План – ясен. Как военная кампания: медицинский осмотр, обеспечение ресурсами – одежда, мебель – укрепление позиций – адаптация в комнате – установление связей с союзниками – Дик – все в строгом порядке и под контролем.       Девочка сделала глоток чая, крепкого, ароматного, с правильной горечью, которую смягчало молоко, согревающий изнутри.       — Спасибо, — на этот раз слово вышло более уверенным. Она посмотрела на Брюса, потом на Альфреда. — За… все.       Мужчина держал паузу, затем кивнул.       — Добро пожаловать, Мелони.       Фраза прозвучала не как сентиментальное заявление, а как финальный пункт в контракте, скрепленный сегодняшней кровью и чаем.       «Ну что ж, — прошептал голос, наблюдая за всей сценой из глубин сознания. — Правила объявлены. Поле размечено. Теперь посмотрим, кто первый их нарушит. Самые интересные партии всегда начинаются с тихого хода конем.»       Взятое печенье, рассыпалось во рту сладкой, маслянистой крошкой. Она сидела в тепле камина, слушая еле различимый треск поленьев, и понимала: передышка закончилась. Начиналась новая жизнь. Правила – объявлены. План – озвучен. Казалось бы, можно откланяться и уйти в свою синюю крепость переваривать все услышанное.       Но в глубине, где притаилась Тень, шевельнулось недовольство. Ядовитый шепот пополз по краям сознания.       «В смысле? И это всё? — прошипел голос, наполненный презрительным любопытством. — Он разложил все по полочкам, как свои игрушки. А где твои вопросы, птичка? Где твое любопытство? Или ты и вправду готова стать послушным солдатиком в армии? Спроси. Спроси хоть что-нибудь. Покажи, что у тебя есть голова на плечах, а не только страх в животе».       Спросить? О чем? Язык был ватным, а ум – пустым от усталости и переизбытка впечатлений.       «Ох, да ладно! — настаивала она, и тон стал навязчивым, подталкивающим. — Хочешь, я подскажу? Начни с простого. С того, что жжет тебя изнутри сильнее, чем этот зуд. Давай сглотни. Молодец. Подними на них свои чудесные глазки. Умница. И сложи слова в вопрос».       Брюс сидел все в той же собранной позе, его профиль освещался огнем камина. Дворецкий стоял у полки, будто изучая корешки книг, но всем своим существом присутствуя в комнате.       — М-мистер Уэйн… — голос сорвался на полуслове. Она закашлялась, снова сглотнула.       Он повернул к ней голову, ожидающе и вдруг слегка нахмурился.       — Мелони. В этом доме нет «мистеров Уэйнов» для семьи. Мое имя – Брюс. Если тебе так удобнее.       Фраза произнесена ровно, без эмоционального надрыва, как поправка к протоколу, но прозвучала как удар, стирающий дистанцию, которую сама девочка инстинктивно выстраивала.       «О-хо! — аж захлебнулась от интереса Тень. — Вот это поворот! Сразу на «ты» и по имени! Быстро же он решил втащить тебя в круг «своих». Или это ловушка? Чтобы ты расслабилась? Ну, давай, пользуйся моментом. Теперь спрашивай еще смелее».       Щеки слегка загорелись. Она кивнула, снова собравшись с духом.       — Мистер… Брюс… — обращение получилось смешенным и имя прозвучало на языке непривычно, — Про… про сегодняшних людей. Они … от него?       Вопрос повис в воздухе. Альфред перестал делать вид, что читает. А тот кому был задан вопрос не изменился в лице, но взгляд стал острее.       — Да, — ответил без колебаний. — Это люди Иосии Греймсона. Верные. Глупые. Озлобленные. Они попытались выполнить приказ.       — Приказ… забрать меня?       — Вероятно.       Холодок пробежал по спине, но голос был доволен.       «Хорошо. Продолжай. Теперь спроси о том, чего он не сказал.»       — Они… они попробуют еще раз? — голос стал чуть тише.       Отвечающий взял паузу, взвешивая ответ.       — Попробует, но не так глупо. И не скоро. Сегодня мы нанесли удар по его ресурсам и самоуверенности. И мы знаем о нем больше, чем Иосия думает. Ты в безопасности. Пока ты здесь – не дотянется.       Не утешение – оценка угрозы.       «Отлично, — замурлыкала Тень. — Теперь главное. Спроси про него самого. Он же не просто богатый чудак, разбросавший пятерых бандитов в дождь.»       Мелони обхватила чашку двумя руками, собираясь с духом. Это самый опасный вопрос.       — А вы… ты… — поправилась она, спотыкаясь о новое обращение, — ты… часто так… дерешься?       На этот раз пауза затянулась. Брюс смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое – не гнев, а оценка ее наблюдательности и наглости, с которой она воспользовалась данным разрешением.       — Готэм – опасный город, — ответ явно уклончивый, но честный. — Иногда приходится защищаться и защищать. Сегодня такая ситуация.       Не отрицал, не придумывал историю про курсы самообороны, признал факт, оставив причины в тени, но уже на новом уровне доверия.       «Достаточно, — решила Тень, внезапно удовлетворенная. — Ты показала, что не испуганный кролик. Видишь. Думаешь. И ты осмелилась назвать его по имени. Теперь отступи. Пусть сам думает над твоими словами.»       Опустив глаза и кивнув, как будто полученного ответа достаточно, сделала еще глоток чая. Молчание снова наполнило комнату, но теперь оно чувствовалось иначе – не пустое ожидание, а тишина после первого, гораздо более личного обмена в сложной игре. Она перешагнула формальность, и он позволил.       Казалось, на этом можно закончить. Брюс сделал глоток чая, его взгляд задумчиво скользнул по языкам пламени в камине.       — В приюте… какие были правила? Распорядок?       — Обычные. Подъем, завтрак, занятия, прогулка, тихий час. Уборка. — пожав плечами, уставилась в свою чашку.       — Занятия какие?       — Чтение, арифметика. Иногда что-то про природу.       — Учебники? Тетради?       Мелони на мгновение замялась, пальцы сжали ручку чашки.       — Бумагу берегли, — ответ выходил на грани слышимости, как будто рассказывалась какая-то страшная тайна, — Давали по листу. Не всегда.       «И мы предпочли спрятать свой кулон в один из листов, а не рисовать. Но это уже детали, которые ему знать не положено, — легкий чужой смешок раздался в голове, — Смотри. Смотри на его лицо.»       Он медленно поставил свою чашку на столик. Звук, в тишине прозвучал отчетливо       — Бумагу… берегли? — переспросил, впервые за вечер появилась легкая, но заметная нотка чего-то, не похожего на любопытство, — У других детей тоже по листу?       «Осторожно, птичка, — зашептала собеседница. — Он к чему-то клонит.»       Не будь ябедой. Ябед бьют.       — Не знаю. Может… — последнее слово, кажется было больше мыслью, чем звуком.       — Мелони, — его голос не повысился, но в нем появилась сталь, которую ей повезло слышать только в приюте, когда он говорил с Иосией. — Я спрашиваю не для того, чтобы кого-то наказать. Я спрашиваю, чтобы понять. У других детей были игрушки? Книги, кроме учебников?       Она сжалась в кресле. Молчание – красноречивее любых слов.       — У тебя были игрушки? — настаивал мужчина, и теперь его вопросы шли уже прямее, били точно в цель.       — Не… не надо, — казалось, что стать еще меньше уже было нельзя физически, но у нее как-то получилось, — Я не жалуюсь. Мне ничего не надо было. Мне и так … нормально.       Ложь. И они оба это знали. Альфред, стоявший у камина, замер, превратившись в каменную статую вежливого внимания. Брюс сделал глубокий вдох, и его челюсть напряглась       — Ты не жалуешься. Ты констатируешь факты. Игрушек не было. Книг не было. Бумагу берегли. Только с тобой?       Ответа не последовало. В памяти всплывали картинки: мальчишка в соседней комнате с новым пластиковым роботом, девочка с яркой раскраской. Ей говорили, что для нее «ничего нет» или «не положено». Особенно после того, как…       — Однажды… приезжал кто-то важный… жертв… жерт-во-ва-тель, — слово далось ей тяжеловато, — Осматривать приют. Меня… меня спрятали. В подсобке. Сказали сидеть, как церковная мышь, и не высовываться.       «Церковная мышь», к слову, была цитатой. Воздух в комнате стал ледяным. Хозяин дома не двинулся с места, будто сконцентрировалась в одной точке.       — Когда это было? — спросил так тихо, что слова едва долетели до нее.       Мелони съежилась, не хотела вспоминать тот день. Душную темноту подсобки, паутину, пыльные коробки, и собственный стук сердца в ушах, пока за дверью раздавались чужие, важные голоса.       — Не помню точно… — пробормотала она.       — Пожалуйста, попробуй вспомнить, — он смягчился, но в интонации не было места для отказа. — Тепло было на улице? Или уже холодно? На деревьях еще листья не облетели?       Зажмурилась, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то.       — Холодно. И уже мокро. Шел дождь. Двадцатые числа? Сентябрь… Может двадцать пятое.       Брюс откинулся на спинку кресла, с совершенно нечитаемым лицом, но в глазах, в этих ледяных голубых глазах, бушевала буря. Ярость, беспощадная ярость человека, которого предали на самом глубоком уровне.       — Двадцать седьмое сентября, — поправил безжизненным тоном. Провел рукой по лицу и сфокусировался на ней с такой интенсивностью, что ей захотелось провалиться сквозь кресло. — Я… я приезжал в тот день.       Она замерла, не в силах пошевелиться и осознать. Он? Тот самый «важный гость», ради которого ее спрятали? Тот, из-за кого пришлось просидеть несколько часов в пыльной темноте?       «О как, — злорадно хихикнула Тень,— Так вот как они играли! Прятали тебя от самого спасителя! О, Брюсик, Брюсик… тебя обвели вокруг пальца. И как же тебе теперь это горько.»       Мужчина встал медленно, как поднимается хищник, учуявший кровь, подошел к камину, уперся рукой о каменную полку, глядя в огонь. Спина напряглась как тетива.       — Альфред.       Дворецкий, не меняясь в лице, сделал шаг вперед.       — Сэр.       — Завтра, с первым светом. Все документы по приюту «Новая надежда» за последние три года. Все контракты. Все отчеты о проверках. И имена. Все имена, от директора до уборщицы. Особенно тех, кто курировал распределение средств и… гуманитарной помощи.       — Так точно, сэр.       Он снова посмотрел на нее, ярость никуда не делась, но, обращаясь к ней, вернул контроль.       — Ты не ябедничала. Ты сообщила о вопиющем нарушении. О коррупции и жестокости, которые творились на мои деньги. За это нужно не наказывать, а благодарить. Понимаешь?       Кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Весь мир перевернулся с ног на голову. Ее унижение, ее страх быть спрятанной – оказался не ее позором, а оружием, в его руках.       — Никто и никогда в этом доме не посмеет спрятать тебя или сказать, что «чего-то не положено». Ты здесь дома. У тебя есть право на книги, на игрушки, на целую гору бумаги и карандашей, если захочешь. Не одолжение и не подарок. Норма… Спасибо, что сказала.       Это «спасибо» обожгло сильнее любой ярости. Она снова потупила взгляд, чувствуя, как комок подступает к горлу.       «Ну что ж, — задумчивый шепот Тени вернулся с новой мыслью, — Кажется, мы только что нашли могущественного союзника. И дали ему прекрасный повод устроить маленькую войну. Интересно, сколько голов полетит с плеч до того, как он утолит свою ярость? Я бы поставила на «все».»       В голове, помимо усталости и сумбура, крутился один простой и насущный вопрос.       Она подняла на него глаза. Он снова смотрел в камин, профиль освещенный пламенем, выглядел усталым и сосредоточенным одновременно.       — Брюс? — снова окликнула его, уже смелее, проверяя новое имя на языке.       — Да? — Он повернул голову, ожидающе.       — Я… я не совсем понимаю, — начала она, подбирая слова. — В приюте… иногда слышала. Про Уэйн Энтерпрайзис. Что это большая компания. И что… ты ее глава.       Мужчина  слегка кивнул, подтверждая факт.       — Это правда.       — Но про тебя… — она поморщилась, — про тебя самого я слышала… может, раза два. И там было странное слово. Я не знаю, что оно значит.       Он наклонился вперед, локти на коленях, полностью сфокусировавшись на ней. Его поза говорила: «Я слушаю. Объясню».       — Какое слово, Мелони?       — Плей… плейбой? — она произнесла его неуверенно, коверкая звуки. — Так воспитательница сказала, когда шипела на девочку постарше, чтобы она не читала газету. Что это не для детских глаз. «Опять наш спонсор-плейбой в скандал попал…» Я не поняла. «Плейбой»… это что? Это как… хулиган?       В углу комнаты Альфред, поправлявший полено в камине, замер на долю секунды, но не подал вида.  Спина дворецкого оставалась безупречно прямой.       Брюс моргнул. Один раз. Дважды. Казалось, его ум на мгновение дал сбой перед простым вопросом о значении слова, не зная как объяснить явно что-то взрослое.       Он откашлялся, потянулся к своей чашке, выигрывая время.       — Нет, — наконец сказал он твердо. — Не хулиган.       Он сделал паузу, ища слова.       — «Плейбой»… роль. Как в театре. Человек, который… — он слегка замялся, — который притворяется, что его интересуют только вечеринки, красивая одежда, развлечения и… общение с разными людьми. Он делает несерьезный вид. Что ему все легко дается из-за денег.       Мелони смотрела на него, хмурясь. Ее практичный ум, заточенный на выживание, обрабатывал информацию.       — Зачем притворяться? — спросила она прямо. — Разве не опасно показывать, что ты слабый? Те, кто сегодня напал… они же думали, что ты слабый?       Она сразу ухватила противоречие. Видела его в бою. И теперь ее простой, честный вопрос обнажал фундамент его маскарада.       В глазах Брюса мелькнуло что-то вроде мрачного одобрения. Он, казалось, не ожидал такого понимания.       — Иногда, — сказал он осторожно, — кажущаяся слабость – это ловушка. Если все думают, что ты беззаботный и глупый, они перестают тебя бояться, внимательно следить. И тогда… ты можешь видеть больше.       «О, браво, рыцарь, — прошептала Тень. — Обернул тщеславие в тактику. Гениально. Ложь, в которую хочется поверить.»       Мелони обдумывала это. Идея маскировки была ей понятна.       — Значит… те, кто так говорят – про вечеринки — они… не знают тебя настоящего? — она жаждала понять правила новой, странной игры.       Брюс снова встретился с ней взглядом. Его выражение было серьезным, почти суровым.       — Нет. Они не знают. Очень немногие знают. Это тоже часть правил этого дома. То, что ты здесь видишь, слышишь и узнаешь о мне – остается между нами. Образ для газет. Брюс, который сидит с тобой и пьет чай – для этого дома. Понятно?       Она кивнула, медленно, осознавая тяжесть того, что ей только что сказали. Ей доверили секрет. Это было так же важно, как ее кулон.       — Понятно, — тихо сказала она. — Значит… ты как шпион?       Уголок его рта дрогнул – почти улыбка, но не совсем.       — Что-то вроде того.       — Думаю, на сегодня достаточно впечатлений, — нарушая затянувшуюся паузу, обратил на себя внимание Альфред — Мисс, вам, без сомнения, необходим отдых. День был чрезмерно насыщен.       Она встала, чувствуя, как ноги немного подкашиваются. Мир снова перевернулся, но на этот раз – в какую-то более мягкую, хотя и не менее странную сторону.       — Спокойной ночи, Брюс, мистер Пенниуорт.       — Спокойной ночи, Мелони, — хрипло ответил Брюс.       — Сладких снов, мисс Мелони.       Вышла из гостиной, оставив за спиной тепло камина и двух мужчин, которые теперь, точно будут обсуждать все. Абсолютно все.       Дверь в ее комнату закрылась с тихим, но уверенным щелчком. Внешний мир, с его камином, правилами и пронзительным взглядом ее спасителя, остался по ту сторону. Здесь – только тишина, нарушаемая собственным громким стуком сердца в ушах.       Погасив свет, оставив гореть только маленький ночник у кровати, отбрасывавший на потолок синеватое свечение, забралась под одеяло. Бархат покрывала был прохладным, простыни – тугими и свежими. Комната, такая огромная и чужая по началу, в полумраке казалась меньше и уютнее, но от этого не становилась своей.       Она лежала на спине, глядя в потолок, где танец теней от ночника напоминал плывущие облака. Усталость валила с ног, тяжелая, как свинцовая накидка, но сон не приходил. Мысли метались: лицо Иосии, искаженное яростью; звук удара летящей звездочки о металл; чашка теплого чая; слово… имя…«Брюс»...       «Расслабься, глупышка, — пробормотала Тень, голос теперь стал похож на далекий шелест ветра в печной трубе. — Они спят или строят планы. И ты должна спать, и строить планы, но планы будут завтра. Новый день, правила и осмотры…»       Мелони чувствовала, как сознание ускользает, сползает в теплую, липкую пустоту. Граница между реальностью и сном стала зыбкой, как поверхность воды.       Сначала ощущалась просто тень, огромная и бесформенная, плывущая по краю зрения. Потом – чувство движения в воздухе, медленного, величавого взмаха. Пространство наполнилось неслышным гулом, вибрацией, исходящей откуда-то сверху.       Девочка не открывала глаз. Знала, что это такое. Хотя в самом начале думала, что сходит с ума.       Над кроватью, в невесомости между сном и явью, материализовалось крыло. Сшитое из самой ночи, из бархатной тьмы, усыпанной мерцающими, как далекие звезды, точками. Перья, если их можно так назвать, были длинными, острыми на концах, и каждое дышало холодным, неземным сиянием.       Медленно, с невесомой грацией, черное крыло гигантской вороны опустилось, накрывая с головы до ног. Прохладное, словно ночной ветер, и в то же время создающее ощущение абсолютной, непроницаемой безопасности. Как будто сама тьма решила стать щитом.       В странной полудреме почувствовала, остатки страха, еще цеплявшиеся за душу, растворяющиеся, поглощаемые безмолвной чернотой. Напряжение в спине, тот мучительный зуд, утих, сменившись призрачным, но успокаивающим ощущением расправленности, свободы, которую никогда не позволяла себе наяву.       Где-то на границе сознания, ей почудился голос, но не словами, а чистым, беззвучным смыслом:       «Спи. Я здесь. Никто не посмеет. Никто не дотронется. Пока я с тобой – ты под самой надежной защитой во вселенной. Под моим крылом.»       Тень. Не ехидный комментатор, не подстрекатель. Это ее древнее, инстинктивное, охраняющее начало. Демон, принявший форму самого первобытного утешения — тени, которая скрывает и оберегает свое дитя.       Мелони погрузилась в сон глубже. Дыхание выровнялось. Тело, наконец, полностью расслабилось. Она не видела, как черное крыло, выполнив свою миссию, медленно растворилось в воздухе, оставив после себя лишь чуть более густую тень в углу комнаты и ощущение прохлады, словно от окна, распахнутого в звездную ночь.       А в самых глубинах спящего разума, уже без прикрас и насмешек, прозвучал последний шепот:       «Спи, птичка. Наша, казалось бы, клетка обрела лазейку... прямо в небеса. Но это – наш с тобой секрет. Пока.»       Впервые за невообразимо долгое время ее сон не тревожили кошмары, в полной, почти неестественной тишине разума – она спала.