Титульный лист

Приторный шлейф ягод медленно и лениво плыл по всей поляне, дурманя и без того буйную голову. Забродившая калина горстями висела на кустах, и ее головки весело перемигивались между собой:"Собери,съешь,утоли голод". Алые, словно бусинки крови; уже окрасившиеся в бордовый, точно брызги дорогого вина —некоторые ветки склонились до самой земли от такой ноши, сгорбленными "спинами" напоминая изможденных путников. Никем не хоженный то ли из-за страха перед легендой, то ли от слепского неверия, этот уголок ломился от красных плодов, бусинами нанизанных на густые "кофты" кустов. Кусок белой ткани среди этой пестроты смотрелся нелепо. Слишком чистый, подталкивающий к осторожным думам и навевающий чувство опасения. Белый—цвет, не существующий в природе, ему пристало быть среди людей. Но Джону нет до этого дела. Он не страж этого места, как сатиры , не принадлежит роду альсеид ,и корни этой земли с ним никак не связаны. Его дело было почти завоевательным, перо и собранная собственноручно книга —орудием, однако сам он никогда не назовет себя воином. Джон был исследователем. Тем, кого в былые времена не понимали, а если пытались, то за спиной называли довольно простым и полным сочувствия:"чудак." Впрочем, уже вдоволь наглотавшегося горечи и пыли из-под чужих сапог Джона это мало волновало. Еще со времен своей юности, когда ткани его хитона протирали пыльные камни на обочине,мальчишка познал одну простую вещь. Чтобы тебя восприняли, нужно продраться сквозь грязь и собственную кровь, которые окупятся в изумленных взглядах и раскрытых ртах. Если не понимают, найди то, что поможет понять. Если не верят, достань то, что заставит поверить. Только когда ты покажешь всем, что можешь достичь большего, чем они, люди станут тебя уважать. Достаточно суровая мораль, но для того, чье детство было написано под призмой трущоб и однобоких квадратов богатых домов, она была вполне приемлема. Удачная кража—и ты возрос в глазах других таких же озлобленных и обделенных теплым кровом детей. Смог наспор достать набитый кошель или дорогой браслет с руки наивной дамочки—еще долгие две недели все будут шептаться между собой, провожая счастливчика завистливым острием взгляда в спину. Каждый раз, когда крутящиеся рядом оборванцы с блестящими от голода глазами провожали кусок хлеба в его рот, Джон вспоминал эти заповеди. Они были его стержнем, желанием,толкающим прочь от растянувшихся в грязной луже охладевших тел. Тяжелым напоминанием, что каждый день—это борьба не просто за набитие желудка, а возможность хотя бы на йоту сделать свою жизнь лучше. Так он сможет протянуть гораздо больше, чем те несчастные, чье дыхание держалось лишь до следующей черствой корки. Чтобы выжить, надо к чему-то стремиться. Возможно, именно за это терпение богиня Гестия дала ему шанс. Когда на пороге его старой лачужки появился неизвестный, Харрис отнесся к нему скептически: что такому дорогому,шелковому хитону, подпоясанному атласом розового пояса, делать здесь? Однако сейчас, стоило только сандалям повести его по улицам городов, Джон каждый раз невольно оборачивался назад. В глубь, меж этих богатых лавочек и слащавых торговцев, что своими обласканными телесами прятали всю убогую правду от наивных иноземцев. Что было бы с ним, не заметь его Саймон во время очередной кражи? Джон никогда не спрашивал, когда именно любопытный взгляд философа пал на него. Но почему-то ему казалось, что это был именно такой момент. Как еще старик смог заметить щуплую, долговязую фигуру, если находиться среди вонючих канав ему не позволял статус, а беспризорников не подпускали к чистым стенам даже во время чествований? Неиначе, как капризы свыше. Насколько парнишка помнил, блеск золотой заколки, возникшей среди потрескавшихся кирпичей и грязных тряпок, он воспринял ни что иное, как дарование от самого Гелиоса. Шелест страниц спорит с листвой, когда тонкие пальцы скользят по строчкам. Буквы, выученные кропотливым трудом под растекающиеся кляксы на листах тетрадки, пестрели во всей своей красе. Он во многом был благодарен своему наставнику. Столь странный для только оперяющихся умов и полный кладезь для тех, кто смог заглянуть за таинственный фасад философа, мужчина стал мостиком между ним и миром, полным знаний. Харрис до сих пор не мог сказать, что привлекло этого почтенного человека в грязном и тощем оборванце, с запрятанным за пазухой чужим кошельком. Может, тот заметил ловкость, с которой он— потрепанный демос —смог "очистить чужую душу от излишков блага"? Или же стремительную реакцию и сообразительность, ставшие его спасителями от суровых розг наказания? Джон смутно помнил, как когда-то удачно подвернувшаяся телега увозила его прочь от бегающего по площади разгневанного богатея. Что если Саймон проходил среди людей в тот момент? И все-таки мальчишка был бесконечно благодарен. Кто еще мог забрать такого дикого зверька к себе домой, накормить едва не пухнущий от голода живот и подарить то чувство принадлежности, которое хотел бы ощутить каждый оторванный ребенок? Джон нередко видел вопросы в глазах окружающих, когда Саймон с радушием демонстрировал им своего воспитанника. Зачем такой уважаемый человек подобрал этого дохляка? Какая радость возиться с воспитанным трущобами и такими же дикими детьми неизвестным мальчишкой? Какое-то время мальчуган тоже задавался такими вопросами. Накидывая по утру чистый хитон, Джон часто разглядывал свое отражение в чаше с водой. Обычный, облупившийся от жаркого солнца нос. Впалые щеки,обрамленные непослушными волнами волос. Даже глаза, о которых, как он часто слышал, говорили как о самом прекрасном, что есть в человеке, были простые, карие. Обычный мальчишка, затеряйся в толпе и не отличишь от других. Однако была же какая-то причина, по которой обратили внимание на него? Было ведь что-то, из-за чего в минуты совместного ужина Саймон лишь загадочно улыбался, когда нетерпеливый ум сам пытался расспросить его об этом? А недовольные перешептывания собственных коллег, которые мужчина словно не замечал? Джон часто наблюдал за гримасами философа Ровоама,когда сидел подле Саймона на скамье, читая вслух врученный свиток. И все-таки Джон не мог роптать на предоставленную ему новую жизнь. Несмотря на вечные поучения, еще одно важное заключение Харрису пришлось вывести самому: предрассудки владеют над душами тех, чей удел— быть слабым и слепым. "—Джон, мне хотелось бы сделать тебе подарок в честь твоего совершеннолетия, — кожаная обложка приятной прохладой опаляет пальцы. —Это твое начало,твои труды и творения. Я знаю, что ты мальчик не простой: наблюдая за упорством, с которым твой разум изучал знания из самых древних фолиантов, мне хочется верить, что из тебя выйдет достойный своего имени человек. —Благодарю, учитель. Джон покрутил небольшую книжицу в руках, рассматривая слой белоснежных страниц меж мягкого материала. Блокнот под записи? Неплохая вещица, но стоило ли ради нее тратить столько слов? —Постой, это еще не все, —тяжелая ладонь охватила хрупкое на вид плечо. —Я знаю, что ты уже присматриваешься к делу, которое было бы тебе по нраву. .. Но перед тем, как ты сделаешь такой важный выбор, я не могу не попросить тебя об одной услуге. Прежде чем твой ум будет остро заточен на какое-нибудь ремесло, попробуй описать для меня парочку мифов. Заметив снисходительную усмешку на чужом лице, философ строго добавил: —И нет, я не прошу о переписи сказаний из книг. Я хочу, чтобы ты провел настоящее изучение! " Конечно, юноша возраптал от такого задания. Легенды, мифы, боги— да кто при его-то знаниях изучает подобное эфемерство?Вокруг есть столько настоящего,лишь на вид досуха изученного материала! Теперь же страницы его собственной книги пестрели витиеватым почерком. Сирена, амфисбена, дактили—наброски, над которыми Джон трудился при последнем огарке свечи, под тяжелый трепет сердца и едва не валящийся из пальцев карандаш. Подушечки были уже перепачканы грифелем, ветер пытался поглотить догорающую искорку огня,а с ней и тепло,что горело в распалившейся душе. Вот только увлекшийся мальчишка уже не замечал ничего: ни влажных следов от рассветной влаги, ни затхлости пещеры, куда загнала его хищная тень ночи. Обжигающая жадность топила по-прежнему худощавое тело изнутри, а изнуренному сознанию казалось, что сама богиня Афина благословила его труды:нечто теплое окутало давно похолодевшие плечи, и стало намного легче сжимать истощенный кусок графита в руках. Джон и сам не замечал, как обманным теплом был ласковый взгляд вставшего Солнца, а ослабевшие пальцы уже давно перестали держать карандаш, чье тельце валялось рядом на каменном полу. Меж темных сводов раздавалось лишь тихое посапывание. Нередко, когда сонное лицо отрывалось от хладной "постели", первым, за что исследователь хватался, была раскрытая на коленях рукопись, с которой парень не спешил расставаться даже в царстве Морфея. Свет, с любопытством заглянувший на громкие шорохи, окроплял его растрепанные волосы золотистыми искорками, в то время как на еще заспанном лике уже красовалась счастливая сахарная улыбка. Он успел. Пока образ в памяти был все еще свеж, а голова сама собой не преклонилась перед выглядывающим из-за ветвей рассветом, жадный исследователь смог излить на бумагу то, что довелось узреть под сенью ночи и ласкового девичьего пения из недалекого пруда. Некогда непонятое занятие стало для него любимым. Конечно, из-за собственного упрямства Джон никогда не признается в том, что иногда, когда внутри становится тоскливо, а выросшее сердце нет-нет да и скучает по доброму смешку и странным изречениям, он возвращается на самые первые страницы своего собрания. На пожелтевших от времени листах еще хранятся темные капельки пролитого вина, а воспоминания ударяют в нос кисловатым запашком алкоголя. Его первая запись и первое наблюдение, раскрывшее ту мысль, корешок которой Саймон вложил в него в самом начале, но позволил взрастить лишь самому. ***Трактиры на уголках улиц всегда были самыми посещаемыми местами. Начиная от оборванцев-попрошаек и заканчивая уставшими после работы ремесленниками и торговцами, группы простых людей собирались вокруг столов, чтобы в наступающих сумерках пропустить чашку одну-другую горького пива. Паленая жидкость зачастую была ужасна на вкус, но желание хоть чем-то подсластить собственные тяготы на душе было сильнее. Две монеты—и в твоих руках уже танцует полный пойла стакан, в глоток которого очередной пьяница вложит душу и развеет свои воспоминания перед соседом за столом. Трактир—место для баек и сказок, в которые уставший народ верит лишь отчасти: когда дома тебя ждет голодный выводок детей и сварливая женушка, начнешь прислушиваться ко всему, чтобы заглушить стоящий в ушах крикливый упрек в собственной слабости. Именно поэтому Джон ненавидел подобные места. Если нога юноши переступала такой порог, его лицо невольно искажалось в самой яркой гримасе отвращения. Все эти сгорбленные, стеганные солнцем и потом спины вызывали ропот в его сердце. Как можно сидеть в этом затхлом месте, где каждая покореженная доска пропахла запахом алкоголя и редкого табака? Какое удовольствие можно получать, когда на едва ли протертую столешницу сыпятся заработанные твоим каждодневным трудом деньги в обмен на какую-то банку перезрелых дрожжей? Несмотря на прошествие нескольких годов под крылом Саймона, каждая монетка была для Джона на вес золота, и подобная трата вызывала лишь гнев. Да за целую монету он мог купить небольшую булку, которой питался бы еще несколько дней! Сделав глубокий вздох и едва не поперхнувшись от обжегшей горло вони, Харрис с трудом отворачивает голову от соседа рядышком. Не пристало ему считать чужие деньги. Голова либо есть, либо ее нет, и как этот идиот распоряжается своим заработком —не его дело. Желая сбросить неприятный мандраж, Джон отдергивает полы хитона, при этом стараясь не держать мысль о том, кто до него мог сидеть на этом стуле. Под вечер маленькая хибарка уже была набита полностью. Всюду, куда ни кинешь взгляд, виднелись лохматые головы и покрытые пылью лица. Каменщики. Совсем недавно под сводами академии решили обновить зал чтений, и теперь эти люди трудились там от рассвета до полуночи. Отодвинувшись подальше, чтобы ненароком не оставить грязный след на своих одеждах, Джон стал присматриваться к загорелым профилям. Где-то среди них должен был затесаться местный сумасшедший, над которым еще в юном возрасте он смеялся вместе с другими детьми, а старшие лишь сочувствующе качали головами, провожая взглядом хромую фигуру в узком переулке. Мужчина был калекой, однако куда страшнее его кривой ноги были россказни о злобных феях, ставших причиной его нынешнего состояния. Еще будучи простым ребенком, гонявшим тряпичный мяч по пыльной дороге, он любил болтать о маленьких летающих человечках,за спинами которых с тихим перезвоном сверкали прозрачные, длинные крылья. Однако с получением травмы эта любовь наполнилась неясным никому страхом и одержимостью. Синдбад, как окрестили его местные то ли от кислой иронии, что этот человек нигде не бывал, то ли от жалости к уже старому глупцу, часто собирал вокруг себя компании наивных приезжих, из мрака своего уголка пугая их жуткими байками. И сегодняшний вечер не был исключением. Заприметив пляшущие тени в другом конце лачуги , Харрис рыбкой скользнул в реку столов и стульев, пока "волны" не выбросили его на берег—столешницу в окружении стаканов и разинутых ртов. —...И запомните, никогда не связывайтесь с феями! Эти существа злопамятны, подобно богине Гере, и также суровы, как холодные гребни бушующего океана, подвластного трезубцу Посейдона. Они малы, но пусть их вид не обманывает вас: за милым кукольным личиком скрывается жуткая, неупокоенная душа! —А почем нам знать, что вы не обманываете? Как нам самим её увидеть? —Никак! —звонкий голос зазвенел так, что стоящие рядом столики обернулись. Синдбад раздраженно махнул им рукой и уже тише продолжил: —Я ведь только что ясно выразился, молодой человек. Феи—опасны. Не ищите с ними встречи, это не к добру! —Но это значит, что по нашему желанию с ними все-таки можно познакомиться? — Джон подсаживается на свободный стул. Старик косится на него с неодобрением, но юноша выглядит спокойным, лишь держит дежурную улыбку на лице. —Можно.. —неохотный кивок заставляет уголки губ подняться ещё выше. —Но стоит ли оно того? —Уж поверьте, стоит. ***Ночной воздух, уже остывший от огненного натиска Солнца, кажется Джону едва ли не глотком студеной воды. Вдохнув поглубже, парень с облегчением выдыхает. Упрямый старец уже знатно достал его своими причитаниями:"Не ходи, не делай, не лезь". Какое ему вообще дело? Раз уж он лезет, значит, готов к последствиям. Прохладный ветерок ласково гладит парня по волосам, и Харрис делает еще один вдох, выпуская всю свою злость и нетерпение. Уже рассыпавшиеся по небосводу звезды весело сверкают между собой, Джон ненадолго останавливается возле стен трактира, чтобы взглянуть на них. Небесные светила всегда завораживали юное сознание. Что творится там, за пределами этого однобокого мирка? Какие тайны несут в себе холод неба и игривый хвост шаловливых комет? Рассеянный шаг оставляет следы на пыльном тротуаре, пока мысли все еще витают где-то там, меж парусами далеких мечт, влекомых ветрами неба. Как он добрался до дома, Харрис не запомнил: да и к чему бы, если ноги довели его до нужной двери, а по пути никто не срезал чужой кошелек. В полумраке лестницы поднявшись наверх, Джон проскользнул в своды своей комнатки, запирая ее наглухо. Верил он, что средства, которые подсказал ему старец, сработают,или же нет, случайно потревожить Саймона ему не хотелось. Хотя следовало бы, ведь именно по его прихоти парень мотался в сборище алкоголиков и полное заразы помещение! Кусочек сахара и слегка завядший цветок нашлись практически сразу. Джон разложил их на открытом окне, выложив ношу на белом холщовом платке. Несмотря на то, что феи —это души умерших, вид сладостей манил маленьких шалуниц до сих пор. —"Как-то уж все слишком просто.. Дождаться времени после трех часов ночи и просто наблюдать за золотистым шариком , который прилетит на запах",—Джон чувствовал себя полным дураком. Он не верил во всю ту чушь, которую раньше слышал от других детей, не верил в байки Синдбада и сейчас, когда прятался за шторами. Грани бокала поблескивали меж его пальцев,пока скучающий взгляд пробежался по стрелкам часов. 3:15. К сожалению для Джона, он настолько устал от сегодняшнего дня, что упустил момент, когда одна из искорок на платье ночи вдруг стала стремительно спускаться вниз, пока к подоконнику не приблизился кусочек света. Бросающий вокруг себя желтоватые отблески,он сразу же закружил вокруг соблазнительного сахара. Лишь едва уловимое потрескивание смогло вывести парня из дремы. Поначалу Джон просто не поверил своим глазам: ему казалось, что разум все еще спит, в то время как перед глазами мельтешил маленький силуэт, окутанный светом и ворохом блеска. Спросонья Харрис решил, что это были звездочки—миниатюрные, больше похожие на песочную пыль, чем на далекие небесные огни. Позднее он все-таки вспомнил: так выглядела пыльца фей, о которой с трепетом распинался старик. Хрупкий силуэт все еще вился вокруг сладости, когда Джон, опомнившись, сделал стремительное движение вперед. Стакан недовольно зазвенел, ободком ударяясь о деревянный карниз и сурово грозясь разбиться, но ему было все равно. Прямо перед ним, растянувшись на меж стен ловушки, сидела самая настоящая фея. Тёмно-зелёные глаза широко распахнулись: в линзах очков, сидевших на носу существа,Джон разглядел шок. Короткие, пшеничные пряди разметались по худым плечам, подчеркивая острые черты лица девушки— Харрис не мог определить возраст, но язык не поворачивался назвать ее как-либо иначе. Прозрачные, переливающиеся в свете луны серебристым сиянием крылья раскинулись за плечиками ее белого халата. —Ты существуешь.. —Джон невольно произнес слова шепотом. Создание робко кивнуло, поджимая тонкие ножки под себя и оглядываясь вокруг. Под колпаком-стаканом уверенно она себя явно не чувствовала. —Как тебя зовут? Он не был уверен в том, что феи способны понимать человеческую речь, и уж тем более сможет ли он сам разгадать ее ответ. Но стоило в воздухе разлиться заливистому звону бубенцов, исследователь затаил дыхание. —Молли, - едва имя сорвалось с чужих губ, как Джон тут же поймал его, повторяя звонкие переливы про себя. —Молли..Молли.. Я должен показать тебя наставнику прямо сейчас! —Фея тут же поднялась на ноги и замахала руками, словно противясь такому решению, но Джону было не до нее. Ребячий азарт,тайное желание поделиться своей находкой в обмен на похвалу, влекло юношу куда сильнее. Аккуратно подставив ладонь как импровизированное дно, он прижал драгоценную ношу к груди, и тут же поспешил к двери. Сердце внутри билось в такт с тревожно трепещущими крылышками. Плечом открыв себе путь наружу, Джон ступил на первые ступени лестницы, чтобы сбежать по их темной петле вниз: туда, где находились комната и кабинет Саймона. Первый пролет казался нескончаемо долгим, на втором уже показался тусклый свет луны в коридоре. Нечто заставило его погаснуть. Харрис почувствовал чрезвычайно сильный удар по ладони,стенки стакана выскользнули из его рук также неожиданно, как и ступенька покачнулась под ногами. Перед тем, как голова соприкоснулась с деревом, и мир вокруг заволокло темной пеленой, Джон заметил маленького золотистого светлячка, бросившегося ввысь, к окну. —"Феи чрезвычайно сильны, несмотря на свое не впечатляющее и махонькое, ростом с хорошую булавку тельце.. " ***—Снова предаешься воспоминаниям? Потревоженные кусты издают недовольную лесную трель, прежде чем массивная фигура выныривает из глубины. Джон не хотя поднимает голову, пальцами все еще оглаживая загнувшийся уголок книги. —А что, уже гонишь меня? Лололошка остановился совсем рядышком. Внимательный взгляд синих очей окинул исследователя с головы до ног. Простой человек, множество подобных юнцов и дев он видел уже множество раз за свою долгую жизнь. Симпатичный, хотя для кентавра любой простой житель сойдет за цветастую конфетную обертку. Куда важнее внешности было то, что прятал этот людь внутри. Они не были толком знакомы: все, что пришедший о себе рассказал, было лишь именем и родом деятельности, который Ло понял не доконца, но приставать с расспросами не стал. То ли тот был поэтом, то ли не принятым людьми отщепенцем—для получеловека это не имело значения, пока юноша не представлял собой угрозу. Да и сказки этого странника уж очень ему нравились. После долгого века одиночества приятно услышать чужую речь, подобно тягучему меду льющуюся в уши. —Отнюдь. Мне нравится, что могу поговорить с кем-то, —Лололошка оставляет уже потеребленный венок в покое, и грузная, лошадиная туша опускается возле человеческих ног. Теперь лицо кентавра находилось на одном уровне с Джоном. —Может, расскажешь еще что-нибудь? Про гаргону или грифона? Кого ты еще встречал, кроме меня? От такой детской любознательности Харрис едва удерживает смешок. Вроде бы, это мифическое существо жило куда больше на белом свете, а ведет себя как маленький ребенок. Чем-то это напоминало его самого в первые дни обучения. —Хорошо, хорошо, найду что-нибудь. ..Гаргону я не встречал: сомневаюсь, что вообще смог бы унести от нее ноги, но с одним грифоном я действительно знаком. На загорелом лице выражается неподдельный интерес: глаза получеловека широко распахнулись, а лошадиные ушки, запрятанные в ворохе спутанных прядей, тут же приготовились слушать. Стряхнув приставшие к ткани кусочки коры —его жизнь уже была достаточно грязной, и парень каждый раз вздрагивает от одного только представления, что ему придется вновь окунуться в мерзость былых дней,—Джон устроился на бревне поудобнее, готовясь зачитать долгожданный рассказ. Помимо шороха листвы поляну наполняют чужие слова и шелест перелистывания страниц. Эти звуки—чужие, не принадлежавшие этому месту, как и весь тот саквояж историй и мыслей, собранных в одном, что-то живо говорящем человеке. Он чужак; люди не понимают его также, как и природа, чьи звуки замерли с того момента, как нога в простом башмаке ступила на эти земли. Ему не видны те шрамы былых времен,которые надежно укрывает трава. Человеческий взгляд не замечает памятников, воздвигнутых самим местом в знак памяти и почтения прошедшим событиям. И все-таки, в этом отчужденном мире Джон чувствовал себя роднее. Его записи, знания, накопленные за несколько лет путешествий, расцвечивали мир легенд и мифов новыми красками, позволяя окунуться в глубины незримых загадок. С каждой новой страницей, бессонной, голодной ночью он на шаг становился ближе к познанию пути, по которому его отправил один философ, заметив в уличном оборванце что-то особенное. Может, дело было в том, что однажды, увидев огонь в глазах щуплого, с испачканными щеками мальчишки, стоящего в окружении беспризорников, Саймон невольно вспомнил фразу:"Ребёнок, не получивший тепла от деревни, сожжёт её дотла, чтобы ощутить его" . Во время рассказа Лололошка протягивает Джону горсть собранных ягод. Земляника, свежая и пахучая, была воспринята с довольной радостью. Харрису ведь еще нужны будут силы, чтобы записать историю Ло.