i. снег в гостиной 31-го дома

помню, как ужасно я хотела повзрослеть, а когда повзрослела, то передумала. 

но была одна девочка в форме урагана.

и она заставила смерть казаться мифом.

— джиджи перес

♪

      Это было начало января двадцать пятого года, дуновение коронавируса продолжало распыляться по Северной Америке, а Европейский союз отметил годовщину с выпуска первого закона об искусственном интеллекте. «Мир сходит с ума, и мы сходим с ума — постепенно и неодинаково, но неизбежно», — припечатала мама, пролистывая ленту новостей за утренним кофе: кричаще-кровавые заголовки, сгенерированные нейросетью изображения четырёхруких роботов с лазерами из глазниц. Первое, что сделал Марс после того, как сошёл с ума — начертил схему будущего сада. Может, желание это и было заимствовано из маминых откровений о несбывшихся грёзах, но ему отчаянно хотелось живою изгородью высадить льнянку и дёрен по периметру дома, оформить палисадник в калине, иглистом шиповнике, бузине, меж ослепительно белыми дубами приютить чайную беседку, проложить к ней кладку камешков с пляжа, хотелось остриженных искусственных холмиков, ощущения сырости на рабочих перчатках, овеществления всех капризных и сбивающих с толку сновидений, в которых он раз за разом разбивал копилку со сбережениями. Особенно пустой стала мама после того, как Джемма исчезла: перестала болтать о цветах, почти не видела во снах ни дресвы с гравием, ни политических статей из интернета. А нахождение тела, верно, ударило сильнее, чем газетные иллюстрации грибов чистого ядерного топлива. Тот день и сам стал для них своего рода концом света: атомное излучение толкало маятники импульсивных, разрушительных решений, частицы йода оседали на механизмах защиты, — и вот, один из них по нисходящей спирали высадил Марса ко внутренностям домика-франкенштейна — полного своего рода пересаженных, болезнетворных органов да гнездящихся внутри капилляров крыс, — на окраине Анкориджа, там, где Джемма жила, когда переехала, вплоть до недавней смерти. В своей критически низкой массе зданьице походило на ожившую фотографию населённого демонами капища с порослевым эхом крайнего Севера: продуваемое сквозняками и влажными вечерними туманами, разбухшее и размягшее во власти долинно-морского климата, с покусанною штукатуркой на перекрытиях-тромбах, будто… будто в кошмаре. И месяца не прошло. Доставшаяся «в наследство» мебель, застывшая в деревянных текстурах, покрыта была стерильно-меловыми простынями, скрипы и завывания, точно чьи-то шаги, ударяясь о сырые своды, детонировали аккурат за спиною. Марс с щемящей тревогою поглядывал на люстру из хрусталя, шатающуюся, будто вытекшее глазное яблоко, сверху на шнуре, на изъеденные молью шторы с узорами китайских драконов, почти прозрачные, вот и казалось, что это фантомы проскальзывают сквозь лестницы. Он вымел из прихожей сдобу пыли, прелых листьев и мёртвых ос, утрамбовал мусорный пакет, остановился пред выступом ледопада, вырастающего за дюжиной скучковавшихся кварталов вперёд, и так и замер, рассматривая, как мерцали и, должно быть, похрустывали на морозе струйки редкого белёсого стекляруса на столбах, что охраняли участок. Двор был небольшим, но дом — огромным. Где-то там, за путаницей проводов, за распустившейся изумрудной подпалиною вывеской Анкориджского Университета, чуть выше хвойных алеутских лесов, там, где по соседству нависали над пятнами жилых массивов снеговые валуны Чугача и млеющие тихоокеанские ландшафты, распустилось небо, — и по нему гуляли хороводами касания муссона, овечьею шёрсткой, барашками-гребешками обволакивая снежную шапку… Затерянная в плазме костлявых склонов, эта часть города, перебитая щитами баннеров при въезде, лучшие свои деньки оставила позади: всюду на сугробах расплывались лужицы строительного щебня, а некоторые ресторанные улочки выглядели так… подвешенно, словно их названий вслух не произносили уже месяцами. По мозаичным, опрятным дорожным артериям в паре миль текло вместо бензина и табачного смога парное марево-молоко готовки да турецкого кофе, — в первый раз Марс и не догадывался, что город вовсе не приглашал, а лишь бесплодно и бесцельно рвал дымку спального, пасторального, чуть беспокойного и замкнутого содержимого. В первый раз ему было достаточно знания того, что благодаря погодным условиям в летние сезоны дворики здесь славились вычурностью клумб и роскошными овощными рассадами. Одну из таких он собирался с наступлением тепла вырастить вдоль тропинки от входа. — Вы переехали в тридцать первый дом? Голос, как майский снег неожиданный, раздался из-за калитки: обернувшись, Марс увидел размывшиеся в утренних блёстках силуэты женщины и девочки, державшихся за руки, которых прорези меж заборьевых кольев ласкали свечением рассвета-фисташки. Девочка прижимала к груди плюшевого медведя с тремя глазами (один — налепленный), в орбитах которых каждый раз, когда она покачивалась на носках, шатались фиолетовые пуговицы, а взрослая загадочная незнакомка с барсеткой поглядывала со слегка удивлённой, марципановою улыбкой, пристально. — Восхитительно, — с поспешностью продолжила она; у неё был бархатный, как листы цветной бумаги, голос, южный атлантический, тепловатый, на холоде будто воспалились светло-клюквенные губы. — Господин Харденберг годами не мог продать это место из-за его репутации. И полагал, что теперь-то уж точно не получится. Вы, стало быть, храбрый молодой человек? Призраков, стало быть, не боитесь? Шероховатые локоны её стрижки скукожились в сосульки, а с обведённым позолотою белоснежным пальто в кружеве совершенно не сочетались массивные антрацитовые ботинки на платформе и не менее громоздкий торфяной шарф. Приглядевшись, Марс различил чуть округлившийся живот, извив которого выплывал из пузырящегося от ветерка хлопка: второй или третий месяц. Перевёл взгляд на дом — кедровые — со сточными гнилистыми месторождениями — доски собирали в себе галактики аэрозольной пены и паутины, — и только пожал плечами: — Разумнее будет утверждать, что я в них не верю, миссис. — Как же так? — девушка кивнула в сторону его правого плеча. — А моя дочь говорит, что Джемма стоит прямо за вами. Не успевший задуматься над заявлением, Марс тут же обернулся; наткнулся он только на цемент в цветочно-снежинковой крошке, как и ожидал, но всё равно остался растерянным возле подъезной тропинки, рисующей вьюнок до входа. — Так Вы… Откуда… Вы знаете Джемму? — спросил он осторожно и почувствовал, как расколотилось сердце. — Ой, а Вы тоже её знаете? — неизвестная осматривала его распахнутыми, охрово-махровыми глазами — тембр её был действительно точно таким же вкрадчивым, как у Джеммы, разве что без налёта акцента рабочего класса; его она могла лишь имитировать. — Неужели господин Харденберг настолько подробно доложил Вам о доме? — О, нет, он совсем ничего не сообщил, — улыбчиво отозвался Марс, стоило почуять перемену. — Решил, наверное, что Джемма и так сама всё рассказывала своему брату. Глаза девушки моментально округлились ещё больше, чем, казалось, были способны. — Так Вы — Марс! — воскликнула она с певучей радостью. — Я Вас знаю! Джемма многое о Вас говорила, Боже, я Вас таким и представляла, и глаза у Вас в точности как у неё, — скрытое будто бы удовольствие, брызнувшее в её возгласе, уложилось крапивою куда-то на сосуды поверх сердца. — А мы — соседи. Она махнула рукою вдоль расчищенной просёлочной дороги, указала на коттедж парою домов отсюда, который, точно корабль, тонул в жемчужно-салатовой растительности, под дебрями окружившей его чадной еловой ваты. Несмотря на внушительные, крытые черепицею, габариты и с аккуратностью убранный под окнами снег, с первого взгляда местечко мерещилось… необитаемым. Через низенький деревянный заборчик не то, что коты-скалолазы бы перепрыгнули — смог бы без усилий перешагнуть человек. Тут и там были воткнуты в чаны с посадками васильковые вертушки, издалека различались темнокольчатые венчики горшков с микрозеленью на подоконниках, и, загораживая фасад, многолетняя замшелая сосна у веранды сгибалась медитативно под тяжестью горлиц и снежинок, и мимо россыпи шишек петляли её разросшиеся, толстенные жгуты-корни. Просека между их домами вдоль возвышенности шла в листопадном барбарисе, укрытом сейчас подтаявшим пломбиром, рвано. — Живём ниже по улице, — сказала девушка с озорством, плавающим по полыхающему абрикосом, птичьи заострённому лицу. — В своё время это было грандиозное место… мой муж говорит, что оно называлось «Придорожным домом» по аналогии с собачьими сараями, знаете, какие были вдоль тропы Сьюард-Ном, хотя он и не слышал, чтобы в окрестностях когда-либо проходили гонки на упряжках… Остаётся лишь догадываться, что тут было в действительности. — Я, кажется, тоже слышал нечто подобное. В моём… в этом доме висит очень старый портрет Леонарда Сеппалы с его гончими, — Марс улыбался, зачем-то подходя ближе к забору. — Предыдущие владельцы, видимо, оставили ещё до Джеммы. — Вы знаете о Сепалле? Марс кивнул. Потому, что часть его оставленной в Джуно жизни, тосты и разговоры родственников на застольях, поколенческие ценности в картинах и реликвиях были тесно переплетены с собаководством и гонками; малосодержательные для детского ума беседы постирались да повыветрились, а смутный осадок фиктивных знаний осел в глубоководье мозга. — Факультативный курс краеведения в старших классах, — он, сделав над собою страшнейшее усилие, выбрал более очевидную причину. — Знаете, я и сама обожаю историю, — проронила девушка, не шевелясь, выглядя очаровательно застенчивой по поводу всего этого: — Да и в декрете здесь особо нечего делать, кроме как готовить горячий шоколад, смотреть на горы и читать многотомники. Меня Айрис зовут, — она выполнила грациозный, какой-то филигранный поклон. — Айрис Джеймс. Джемма что-нибудь рассказывала Вам обо мне? О Мирте? Об «Архиве»? Огоньки в глазах её лизали нераспакованные коробки у подножия дома, оплетали следом — его пальцы, дробную жасминовую кожу поверх костяшек, переломы суставов, продольные мозоли труда и уборки… Марс хмыкнул, немного заворожённый, пряча руки за спиной и не переставая шириться улыбкою тоже, потому что обилие розового свечения на перинах снега, посиневшие живописные, пускай и неплодородные, стланики кругом, уложенные виноградною жвачкой, стоячий запах берёзовых дров от залива Кука до железнодорожной станции, и весь этот хризолидно-горный вид, открывающийся с крыльца, приятно перетягивали вены, он почувствовал, что ему просто непозволительно хорошо — несмотря на то, как угрюмо поглядывала на него соседская девочка, несмотря на призрака за плечом, в которого — почти что — верилось. — К сожалению, она перестала рассказывать мне что-либо с тех пор, как переехала сюда, — признался, пожимая плечами, он бесстрашно. — И никто из её новых друзей не приехал на похороны, так что, видите ли, не выдалось ни единого шанса хоть что-нибудь разузнать. Айрис, помявшись, вновь обратила внимание на дом, на голубо-шерстяное мерцание вензелей «31» в удлинённых виньетках таблички (ниже и правее — граффити, летающие тарелки, «Джейкоб был здесь»), и после паузы посмотрела вниз. Что-то нашло на неё, когда Марс произнёс слово «похороны»: лодочка улыбки, покрывшись миганием шалфейно-алмазного, осела по уголкам. — Это не самый благополучный район для переезда. Тем более для кого-то, кто переезжает из гораздо более безопасного Джуно. Разумеется, некоторые посчитали её… сумасшедшей. Ввязавшейся во что-то. Буду честна, и у меня поначалу подобные мысли проскальзывали. Точно с предгорья, оцепленного марлей плюща, повеяло — и погладило по голове аурой Джеммы: мускусною мальвой, подавляемыми эмоциями, спиртосодержащими напитками, от привкуса которых стебель сердца всегда сотрясался так, что почувствовать можно было ушами. И стало морозно в разгулявшемся ветре, и почти мятно. — Похоже, Вы хорошо её знаете, — выдохнул Марс. — Слушайте, Марс, друзья проболтались мне, что вместо неё в «Архив записей» уже кое-кого намереваются взять, и что это окажется для меня приятным сюрпризом, — продолжила задорно бормотать Айрис, спотыкаясь о язык, с торжеством. — Признайтесь, Марс: это Вы. Это то, за чем Вы приехали. Не так ли? Хлынуло ещё сильнее колючим, высокогорным, ложным солнечным светом; Айрис широко-широко улыбалась. Марс давно не видел ни у кого подобной улыбки — с ютящимися имбирями, айвами, черёмухами в ямочке купидона, само альпийское солнце взрастило в разнотравьях эту впадинку слюды. Однако разделить восторга он не успел: девочка дёрнула Айрис за подол пальто и протянула заунывное «ма-а-ам». — О, прошу прощения, — проваливаясь сапогами в талости, Айрис медленно отдалялась от линии соприкосновения в виде забора. — Мирта не очень любит опаздывать в школу… да и кто любит, будем честны? — А не хотите прийти сегодня на ужин? — неожиданно для себя предложил Марс, прежде чем он успел опомниться. — Просто… было бы неплохо подружиться, раз уж Вы были… с Джеммой… Откуда-то издали, где за боком бетона начальной школы роились куртки и прогретые брюки, разносился неритмичный смех. По правде говоря, Марс слабо верил и мало что знал о невидимой связи, которую чувствуешь с первой встречи, с первого взгляда, тут же окисляющего лёгкие. Он ощутил, что щиколотки его утонули в диамантах снега. Айрис остановилась, и вместе с набросившейся прохладою к ней вернулся яблоневый пламень-румянец, она замерла, смотрела: долго, непроизвольно и прямо, насквозь. — Мы обязательно придём, Марс, — мягко произнесла и захихикала, и смех тихий, дышащий орешником и жёлтыми горечавками, отдался в пролётах фонарей и столбов, закружился по дворику, разбрасывая по коробкам ольхово-солнечных зайчиков. Но Мирта продолжала тянуть маму за собою в даль, и остался от них лишь смешанный флёр снежнобелых брикетов земли и разноцветочных, томных духов, и на секунду вылепились поле, квартальные перешейки, хилые пролесья, домики и хворостяные холмы, принакрытые отбеленным ситцем узколистных скверов, — и во дворе потеплело. В полости вдруг позеленевшего луга там, где они прошли, рассветное гало стало видно в длину — убегающая вдаль звёздчато-рыжая излучина в игристой ртути, похожей на потёки рапсового масла. С кротостью Марс признал, что это было русло радуги. А где же сундук с сокровищами и лепреконы? Он вернулся в дом, слушая, как вдалеке начинают ярчеть машинные гудки, пиликанья светофоров, скольжения шин, завывает сирена. Ни мёртвой тишины прибрежного райончика-крошки, ни мерного стрекотания сверчков в ракитниках… и после обеда набегут облака и, пупырчатые, покроют единственное светило. И он пригласил женщину к себе на ужин, в это пристанище, которое вживую видит впервые; в этот опустошённый, покинутый, разваливающийся приют… Перенеся пару оставленных грузчиками ящиков в спальню, только мельком осмотрел коридор из комнат — в рафинаде позднего восхода выглядели они совсем иначе: полуфабрикаты перламутра лепили их просторными и нарядными, процеживаясь сквозь створчатые рамы. Матрас грузчики перед уходом вывалили посреди спальни, в целом сделав её — неумышленно — похожей на дом; закоченелый в отсутствии отопления, неказистый, крайне минималистичный, но всё-таки дом. В углу даже осталась напольная вешалка с парой рубашек: хотя Джемма любила оверсайз, а иногда просто прогадывала с размером (бывшим у них одинаковым), в мешковатых тканях будет тепло, рукава можно эффектно подвернуть. Комод Марс переоборудовал в стойку для соды, бязевой тряпки и раствора кастильского мыла, внизу приютил банку с пока ещё пускающим росток малышом пак-чоем, среднюю полку снабдил бергамотовою аромалампой. Раз или два позволил себе пофантазировать о глобальной модернизации, ремонте, снова о саде. Допил охладевший чай с персиком из отцовского термоса и лёг, свернувшись эмбрионом на матрасе. Мысли о низкорослых цветниках, о родителях в Джуно, о предстоящем вечере, об Айрис заволокли разум приятным предчувствием, точно топлёною, будто творог, завесою неги, отзвуки чужого смеха бисеринками затесались в ушные каналы. Напоминали Джемму — и уводили в дрёму. Дело было не в том, что небрежно кинутая на пороге кожаная сумка, принадлежавшая сестре, даже с расстояния и спустя два месяца всё ещё пахла ею; тошнотворный, пьянящий шлейф мазута и перегара. Не в том, что в горлышке не осталось кассет с чудны́ми японскими фильмами, россыпи жвачек «Турбо», исписанных химическими формулами, обычно неправильными, тетрадок, фальшивой ID-карточки; только комок из растерянности, обиды, пустоты, злости — и её запах. Только пустота и запах. Вовремя нагрянувшее чёрно-белое видение, точно сноска внизу страницы, утащило в парк детства. Он сидел с Джеммой на голой, просыревшей земле, крутил в пальцах коробок спичек «Solo» десятого или одиннадцатого года, и кругом было океаноподобное поле, смолистыми великанами, покачиваясь, простёрлись над головами сосны, он беспомощно вглядывался в пастельный пазл рядом, собранный в пиксели контура человека. Птицы в верховьях рек, химических следах над щетиной лощины, восполняя дефицит звуков, создавали удалённый хор. Его покрыло сетью виньетки. Людей, по крайней мере живых, не было.  Подсознание модулировало Джемму в том парке высоким, худощёким ангелом с топкою рюкзака вместо крыльев; не готовый к щелчку воображаемого затвора ангел курил втайне от взрослых, по-отцовски, старательно и нервно — дым вплетался в кроны, укладывался на ветви. Может, из-за тяжёлого табака с кислинкой, набившей оскомину хрипотцы, из-за канвы возраста, но внешнего фамильного сходства между ангелом и Марсом было не много. Он вспоминал родительские перепалки и, подражая тому, как папа давал наставления матери, просил сестру бросить привычку. — Как думаешь, какой будет школа, когда мы вернёмся? — спросила она, избегая ссоры. — Такой же, как обычно, — ответил он, однако как следует попытался представить, что могло бы измениться, семеня выдумками меж их близости здесь, на мокрой глине за травяною подушкой, и их отдалённости. Джемма переходила тогда в выпускной класс средней школы, Марс едва окончил начальную: сквозь нервную усталость, просвечивая, муторно маячила и маячила гирлянда с чьего-то выпускного. — Ну, разве не хочется, чтобы всё было по-другому? — Как? Марс вытянулся — (это было больно) — стал выше, чем можжевельник, что цвёл за заброшенным мостом, стал выше, чем ангел. Лицо её размылось, перечеркнулось, прояснилось, но Джемма закрыла его руками и заплакала — пришлось насильно выдернуть себя из кошмара-послесловия. В спальне значительно потемнело. Вентиляция, помятое йогуртовое небо монохромом, гул и тянущий спазм в подложечной области живота. Марс стал умываться, переодеваться и подметать, очистил никелевые лестничные пыльники, уложил непослушные патлы под вязаный докер, снял пожёванные шторы с окон, только понял, что время близилось ко рву вечера, и ближе к нагорьям распластался непроглядный белёсый саван и минеральное полотнище обмякло над скалами. Заря подкрахмаливала стёкла, плескалась по антресолям, покрытым микробными тканями, то кипенно, то сумрачно танцевала на спиртовке, будто вырабатывала нейтронные. Растёкшееся лицо Джеммы с мазками шиммера поверх век, с ресницами, вымазанными белой тушью, каким оно задержалось в памяти, так и не напечатали на коробках молока, потому что в новорождённом месяце ей должно было исполниться двадцать три. Это был сентябрь или октябрь, когда она перестала выходить на связь. Комета C/2023 A3 максимально сблизилась с Землёй, Камала Харрис проиграла на президентских выборах, баллистические ракеты атаковали Израиль, Джулиен Бейкер открыла тур песней «Guthrie» и никогда больше не сыграла её. Нашли мобильный Джеммы в конце промозглого ноября, в набитом изолентою канализационном люке недалеко от шеренги ратушей с линиями электропередач, где под тучами стайки голубей занимали всю длину высоковольтного провода. Пока не нашли её тело, Марс цеплялся за тщётную надежду, что это что-то значит. Самоубийство, судя по всему, сказали следователи, ничего не поделаешь. Его допрашивали быстро и скупо, да и он мало что мог сказать. Похороны состоялись за день до сочельника в глыбистой церкви, безличной, малость отвергавшей свою покойницу, при собрании вощинно опущенных глаз и сэндвичей со срезанными корками, с привкусом чудотворно-праздничной мишуры, — совсем не похожие на поминки юности, по крайней мере, какими он мог их представить. Только он успел выудить из шалашей плотно упакованных CD-дисков портативный обогреватель, ровно в пять сорок, как по будильнику, перебивая настенные часы, прозвучал стук в дверь. Завозился в трубе и проснулся ветер, вместе с сестринскими игрушками проживающий под радиатором; на пороге стояли Айрис в том же пальто-пушистике под клетчатыми салатными бантами, и Мирта, чёлку которой закрепили две массивные заколки в форме клевера. — Добрый вечер, — поздоровалась Айрис, протягивающая корзинку с ломтиками фруктов, клубничными маффинами и пушащейся пампасною травой. — Это Вам, белая кортаделия, двадцать одна веточка, для уюта. В (по-прежнему ноющем) животе тут же разнежился порошок чего-то взбито-кремового, пирожного, полевого, а ещё немного колол дыхание чистый холмовой воздух, который девушки принесли с собою. Марс принял корзинку, поспешил перекрыть путь к насквозь промёрзшему крыльцу и помог гостьям снять верхнюю одежду, расположив на тумбочке моток мягких парчовых шарфов. Пробормотал со смущённою улыбкой о том, какие у Мирты классные колготки. Девочка покраснела, но вышитых на коленках четырёхлистников не спрятала; она, видимо, сконфужена была не меньше. Марс с Айрис смотрели на её быстро юркающую в зазеркалье ступеней и стеллажей спину через просвет несущей стены. — Такая она у меня скромница, — и голос, и смех со звоном у Айрис были негромкими. — Вся в отца. Прошли в обеденную зону и втроём сели за стол; Мирте не удалось достать трафаретными клеверами на мысках до ковролина, Айрис худо-бедно уместилась в джутовых гранях стула. Энергосберегающие лампочки, каскад изнемогающего в копоти меламинового гарнитура, наборы целлюлозных губок, дешёвые эмалированные материалы — больше, конечно, рудиментарный придаток, чем добрая, гостеприимная кухня. Укутанный в вязаный футляр, длинноносый заварочный чайник Марс как раз успел выловить в беспорядке из ящика с сервизом, он покачал стеклянного зверёныша в руках, чтобы кружочки яблока, обкатанные янтарём, вспенились на дне, и присыпал щепоткою вяжущей облепихи. В одну чашку по просьбе положил кубик сахара, во все три покрошил имбирного печенья, прежде чем налить кипяток. Холодно было так, что он ощущал, как шипы кашля скапливаются в лёгких и с обморочным головокружением в итоге въедаются в безоружное горло. — Я чувствую, что Вы хотите спросить у меня по поводу Джеммы, — вдруг, с поклоном благодарности принимая чашку, оборонила Айрис. — Не стесняйтесь, спрашивайте.   Марс смутился. — Точно, — хрипло, торопливо. — Итак… Как вы познакомились? Тут же глаза Айрис стали как вафельницы, отчего-то напоминающие частый вишенник, видимый из окон старой джуновской школы. Она начала с невозмутимой, весёлой церемониальностью: рассказала, что видела Джемму в автобусах по городу, в книжной лавке, закрывшейся спустя месяц по её приезде, та с педантичностью перебирала бывшие в употреблении книги по скидке — манерная выправка, размеренность, когда длинные ногти её едва перелистывали корешки, как позже они листали пластинки, зачаровывали. С упоением вспоминалось, как они встретились в «Архиве записей» в Рождество Пресвятой Богородицы корично-тёплым сентябрём, вспоминалось об основании маленькой приютной компании, о том, как особенно умилительною показалась ей сваливающаяся с гранёных бёдер Джеммы юбка в азиатском стиле, о том, что Джемма оставалась с Миртой, пока они с мужем по вечерам выезжали в ресторан, и помогала с домашними заданиями; что из неё могла бы получиться, в конце концов, чудесная мать. Играючи, только немного печально, делая ошпаривающие глотки чая, Айрис пересказывала, как безвыходно Джемма ненавидела эту землю, ей противели холода и мерцание снега, ложные лыжные тропы, громады гор, окольцевавших город, малоэтажные сектора, недостаток витамина D, лик бедности и расстояние до континента размером с океан. Она копила деньги на переезд в небоскрёбную, закристаллизованную неоном степь Калифорнии — к сожалению, большая часть сборов ушла на «лечение кошки Мейсона, которая ни с того ни с сего подхватила инфекционный перитонит». Горячий пар поднимал к носу съестную терпкость имбиря. Марс слушал внимательно и спокойно, пока Айрис не перешла к теме дорогостоящей практики частных ветеринарных клиник. — То есть она потратила свои накопления на лечение чьей-то кошки? Айрис хихикнула, окупая сладостную, отгорающую ностальгию — сосредоточенностью, закатила глаза, фыркнула, но на этом остановилась и увела взгляд, распадающийся на плавкие нитки, вниз. — К сожалению, не очень приятная история. Человек, как бы ни старался, природу превозмочь не может. Хотя они пытались изо всех сил. — Человек не может превозмочь природу… — повторил загипнотизированный Марс, и потянулся к чайнику и налил, звеня россыпью настоявшихся яблочных кусочков, себе ещё порцию пламени, чтобы теплынь загремела по грудной клетке.   — Мечта рассыпалась, — в углублениях глазных мышц у Айрис проявилась мимолётная и, что придавало ей ценности, многообещающая сердитость; говоря, она крутила чашку в руке, словно святыню держала раскалённый фарфор фалангами, наблюдая за приливом и отливом заварки. — Очень быстро, но так и бывает в жизни. После этого она не могла ничего склеить. Всё нужно было начинать сначала. Житейские обстоятельства, понимаете ли, и финансовые затруднения давили на неё весьма сильно. — Это правда. — Но и не только они. Знаете, она ведь тоже очень привязалась к той кошке. — Да, похоже на неё. — В тот день, когда они нашли её, я попала в больницу из-за обильного кровотечения, — она будто случайно подняла голову, чтобы уже длительно посмотреть на него ельниками подрагивающе-матовых радужек. — Я была на втором месяце — и так и не рассказала ей. Представляете, так и не рассказала. Думаю, это, а не Вудсток, было днём, когда умерла музыка. Для меня, — улыбнулась и замолчала с таким видом, будто сообщила всё, что могла. Марс смотрел на белокурые завитки над столешницей, на складочку на переносице, на свежую, раскидистую потерю, след которой залёг в морщинки, и вынужден был совладать с неожиданным ужасом, от которого волоски зашевелились на руках. И рот его скривился от боли, он готов, правда готов был закричать в отчаянии, мешал непроглоченный кипяток, охлаждённый зубами. Он верно понял, что затеянный Айрис диалог представлял из себя в первую очередь её личную попытку возвратиться в прошлое-сокровенность, однако сохлые рассказы помогали продвинуться в её достижении лишь ненамного.  Она качнулась вперёд — поставить чашку: предложила перебраться в гостиную, всучила Мирте листок, жестянку карандашей, парочку маффинов и намекнула развлекать себя самостоятельно, но Мирта восприняла наказ с изумляющею отвагой: наверняка не впервые. Пропуская девушек вперёд в полутёмную комнату, кротовую нору, самое малоизученное место, которое, Марс уже это понял, они знали лучше него, он помедлил. Поющей вихрями и капельницами бури о подоконник Джеммы здесь было больше, чем в остальном доме, но поредевше, по-прежнему незначительно и нединамично: дисками со старыми кинофильмами на трюмо, постером «Кошачьего супа», который арендодатель, почему-то, не посчитал нужным снять, кружками-тыквами, ещё с пометками накалённого смородинового тинта в керамике, зависшей между наростами проходов и холлом прелостью холода, растопить которую под силу лишь ожогу бутылки виски, неудобными углами. Айрис по-хозяйски растянулась на диване и засновала руками в поисках подушки, видимо, по памяти и следам. Подушку она не нашла — стала вглядываться сквозь бурьян обивки то на перевалы в мерклой дали хребта, то на красногрудых пташек-канатоходок, как бы отыскивая знакомых среди них, и, когда поворачивалась к Марсу, склеры у неё маслились. Мирта, любительница сладостей и безнадзорности, упав прямо на полу, увлечённо водила карандашами по бумаге, время от времени царапая разноцветные мультяшные пластыри на локтях. Марс расставил по поверхностям, зажёг ванильные чайные свечи, сколько подобрал из коробок — сливочные охапки. С краешка дивана ему только был слышен сочный треск фитилей. — Так этот инфекционный перитонит, — он медленно сложил слова, рассматривая, как молочный атлас картинно обхватывает Айрис ключицы, — он смертелен?.. — Знаете, Вам стоит поинтересоваться у самого Мейсона об этом, — ответила Айрис, приподняла бровь и ухмыльнулась, прежде чем новое выражение, лиловея от холода, ссыпалось. Откидываясь на спинку дивана, она осторожно, как бы с трудом разводила колени, и на них перезванивались украшения ажура, и из-за чего-то в этих движениях у Марса пересыхало во рту: — У самого Мейсона?.. — голос, от взволнованности подскочивший на октаву, скрипение пружин в диване, завывание в трубах, нарывы грифеля раздавались по безбурной, студёной разгерметизации комнаты статично остро. — Вы увидитесь с ним в понедельник: он работает в «Архиве записей», — Айрис дёрнула оголившимся в сатине, несколько трясущимся, полным плечом. — Постарше Вас, обожает китайскую кухню, рок-музыку, мангу и кошек, бросил музыкальное образование где-то в Небраске и сейчас ведёт стримы по вечерам на каком-то сайте — не разбираюсь в этих вещах, но сейчас это модно. «Для души» подрабатывает продюсерской текучкой, чуть-чуть там, чуть-чуть здесь. Извилины, будто вывернутые швы резины, зашевелились на высоких скоростях; и вот вновь почудилась энергия Джеммы неподалёку, блуждающая по зданию, прыгающая на ковре; становилась всё цветнее и закипала в голове сцена её поездки к ветеринару с неким Мейсоном, от которого в воображении веяло смогом альтернативной культуры, и почившею его кошкой. А где-то в застенках черепных катакомб вернувшаяся из школы и ещё невинная Джемма оплакивает мёртвых щенков, вымучившихся герпесом. Джемма пахнет металлом, ацетоном, оглоблею физраствора, зимней, обильно-тундровой инфекцией, что навыворот обмораживает конечности, Джемма на грани исключения — она собрала рюкзак для побега из дома и расцарапала запястья — Джемма одной ногою в центре опеки и этим ни капельки не озабочена, только вопль скорби сочится из-под погостов-ресниц, отлетает, подыгрывая лаю, мутирует, забивается под ногти…  Где пролежень в синтепоне, проделанный многодневными посиделками и принакрытый хлопковою лежанкой-папоротником, Айрис не забыла, передвинулась в провал не глядя, приблизившись тем самым к Марсу, и, кроме прочего, она не сводила с него по-оленьи заинтересованных глаз. — Знаете, о чём я думаю? — громко спросила она и захихикала: — О её имени. Вашим родителям, должно быть, нравилась биография Данте — и вот! В какой-то момент в мире появилась маленькая девчушка с тем же именем, что у давно ушедшей жены великого поэта, с которой их соединяют сотни лет. А ведь Джемма никогда не изображалась не менее великой музой, чем Беатриче. Ты вот, например, — скоро соскочила она с прежнего формального тона, — никогда не задумывался, сколько раз эта земля, по которой мы ходили и продолжаем ходить, слышала зов имени «Джемма»? И чаще ли, чем «Беатриче»? Лицо её приближалось с неотвратимостью: дурманно-софитное, налитое в щеках, с браслетными проволочками веснушек, — нависало над его лицом: побледневшим, покрасневшим… Марс прикусил кончик языка, сердце-бурелом барабанило точки-тире, по спинке носа мазало её горячими выдохами, все зачинающиеся вопросы не регулировались, и он сам тотчас забывал, о чём думал — любую мысль перебивала лазурь таинственности мысли другой: — Мы не настолько важны, чтобы потомки помнили нас по именам, но всё равно, видишь ли, выцарапываем эти буквы на камнях и талисманах, и оставляем отпечатки ладоней где вздумается, и пишем на полях книг… — Айрис встрепенулась — из скачков её тона выпрыгивали мокрые звенящие звёздочки. — Ты должен меня понять, Марс! Ты едва прикоснулся к своему мимолётному отрезку времени на этой планете! Ты должен сохранить и пронести столько памяти, сколько сможешь! Для себя, для других! Больше — для других! От розочек, зацепивших её мочки, тонко разило вербеною, грушевым цветом чем-то антибактериально-детским — у Марса заслезились слизистые, но он так и не смог отвернуться. Она, с пылом рассуждая, схватила его за плечи — так плотно, что под тонкою кожицей должна была почувствовать каждую косточку, — и продолжала наклоняться больше, ближе, пугающе, поэтому выглядел он, очевидно, невероятно смущённым, прикусывая изнутри щёки, избегая зрительного контакта. Заметив изменение в атмосфере, плывучим взмахом Айрис отстранилась, одёрнула рывком свои ладони, и когда контакт лопнул, на диване между ними заискрился асептический холод. Она откашлялась, села у самого порога черноты, там, где видно её было едва-едва, посмотрела в расшивную помрачневшую хмарь в окне, но на эмоциях улыбаться не перестала. Молчание, заклубившееся после, делало момент намного более неловким. Смяв свитер пальцами и морщась от послевкусия монолога, как от зубной боли, Марс подумал о Джемме — вырезки памяти (Джемма говорит о человечестве, Джемма жестоко сверкает глазами, они сияют — ментоловые, перламутровые, кошачьи: никто никогда меня не слушает — её лицо не заполняет продуктовые упаковки, вечерние телеэфиры, столбы, эмаль игровых автоматов) коротко вспенивались на поверхности, будто приснились, — и тут же погрустнел, сознавая, что, перетасовывая сестринскую фигуру вслед за свежевыжатыми речами Айрис, он наделяет их тем оттенком, которым они, может быть, не должны были окрашиваться. С момента, как она заговорила с таким душевным подъёмом, его охватило по-острому выжидательное предвкушение, когда идея исчерпает себя. Айрис заблуждалась: он не понял её. Лимонно и проворно замигала лампочка, с переплёта половиц, на котором сидела Мирта, крепко потянуло солоноватым дуновением, инеем-пурпуром, умастило непокрытые щиколотки сединою садового проёма. — Вы ведь никогда раньше не были в Анкоридже, Марс? — не поворачиваясь, спросила Айрис. Марс задумался на пару секунд, растушёвываясь взглядом по её кистям-зигзагам, почти значкам вопроса, с пучками ладоней, и потопил внимание в многостебельной кортаделии у её лодыжек, потому что ему внезапно стало ещё грустнее. — Бывал пару раз, но… давно. В детстве. — Ваш первый рабочий день в понедельник, верно? — В понедельник будут знакомство и обучение, верно… Айрис леденяще и эмоционально разрозненно просияла. — Хотите, покажу Вам некоторые местечки здесь, в округе? И провожу до «Архива записей». Делать мне всё равно совершенно нечего, а Вы, я уверена, не будете против компании. — Да, это было бы здорово. Полосочки слоисто-кучевых облачков превратились за окном в коралловую пудру — из прозрачных стекляшек, брезжущих голографией и так, как брезжит яркий неочищенный миндаль по маю; они созерцали его интуитивно, вдвоём, молча, пока не облезли лохмотьями штифы пейзажа: телевышки и бесцветные провода по терминальному небу, параллель засыпанного цветогора, бьющие из земли ключи, создающие льдины. Картина была мрачновата. По встроенному в рельеф предгорья проспекту вдаль были различимы кадушки ветряных мельниц, как соломою окружённые густейшим лесом, и сам лес-космодром, от которого исходила лёгкая, ностальгическая тревожность. Шорохи, создаваемые Миртой, осторожно замедлились, а затем остановились. — Слушайте, у Вас же должен был остаться проигрыватель Джеммы и её пластинки, верно?.. — голос Айрис лоснился в пустоши воздуха, почти призрак, и в зрачках трескался контур чёрного бриллиантового пролеска. Рассеянно кивнув, задушив шумное дыхание, Марс поднялся и прошёл до кофейного столика, что укромно теснился за диваном: разборная подставка для коллекции винила идеально заправлена была простыней, потому что после того, как умерла Джемма, к ней не рискнул прикасаться даже владелец дома, и только сверкали во мраке неподвижною лужицей её белёсые берега. Из-под слоя бурлящего мглою картона он вытащил альбом на свой вкус — дебютник Хелен Баллентайн, — и, когда потянулся к проигрывателю, обнаружил, что Айрис стояла очень близко у него за спиною. Разглядывала наполнение стола в рефлексах светодиода: шкатулка с бижутерией, лосьоны и тюбики кремов, полуиспользованные соевые свечи, иссохший, из светоотражающих частиц, лак для ногтей, пепельница, утробистая комочками сажи, ракушками, пряжей… она прочитала губами название бренда косметики на колпачке лака, томительно, искоса задержалась на недовязанной авоське. Марс почувствовал, как его грудь набивается состраданием, правда, говорить что-нибудь теперь казалось малоэффективным, — он снял иглу и аккуратно опустил её на край пластинки. Заиграла приглушённая, уязвимая акустическая гитара с тенью размазанного вокала на периферии — гостиная посветлела, дымясь скольжением по грифу, побагровела и ласково сжалась. Это было чудесно. Каждый раз, когда Марс слушал вступительную песню, он думал о доме. Ему хотелось вышить для маленьких себя с Джеммой карманное измерение, простегнуть озимым колосящейся ниткой, заполнить, как безделушками, зимней бесконечно-безоблачной ночью, океаном под брошками сверхновых, игрою в снежки после уроков, тенистыми и приторными пирамидальными тополями, полностью залитыми свечением фар отцовской машины, можжевельником, черникой; детством, стёжка за стёжкой. — Вы танцуете, Марс? — вдруг спросила Айрис с кокетливою улыбкой. Протянула раскрытую в приглашающем жесте ладонь, тряхнув рукавом кудрявого платья — и сразу же увлекла за собою в вальсовый перелёт, словно птица. Так они закружились в прослойке щебечущего чем-то сказочным света, меж диваном и проигрывателем, почти не встречаясь глазами и не обращая внимания на то, что стукаются коленями. Медленно, медленно, медленно вдоль кисло-молочной области белизны там, куда падала заря, где протянулась она по порогам от одной стены до другой, чем-то напоминающая сноп белёсости, что вздымается после взрыва. Пока пробегала ступнями по половым штативам, Айрис бросала некоторые малозначащие фразы; только мелодия плёнкою покрывала кабинку-комнату, увитую спиралями туманностей и шаровыми скоплениями, — вновь стрекотание её полушёпота-полутона — дразняще; несодержательно, потому что не о Джемме. Следуя за запертой в мышцах, зачаточной памятью, Марс полностью отдал ей контроль над танцем: он слегка стыдился, что не умеет правильно и ловко двигаться, что тело ему не подчиняется, когда, наверное, в положении гораздо более нескладная для танцев, чем он, Айрис удерживает их в цепи вальсирования и строчкою шагов выстраивает стройный рисунок, и платье-бутон её заворачивается серебрящейся завязью лекарственного ландыша. Вот обернулся в бессловесность трепет наслоившихся звуков, Айрис — героически пробалансировав до шкафа, — проронила: — Знаете, ведь у них с Мейсоном было действительно много общего. — Вот как? Мысли-обломки, затянутые поясом-миражём конфетного платья, развязались моментально. — Вы бы слышали, о чём они разговаривали, — поделилась Айрис под начальные ноты следующей композиции, переходя к наращиванию темпа и независимости в танце. — Чаще всего, разумеется, обсуждали то, что интересно молодёжи: капитализм. За столом то и дело метались друг в друга критикой эксплуатации, бюрократизации, психологизации, чем-угодно-изации. Это всегда был, как бы выразилась Мари, «взрыв мозга схлопнутыми дихотомиями», — (Марс улыбнулся; неизвестная Мари явно не прогадала с подобранным определением). — Она из-за него погрузилась в электронную музыку, а он из-за неё увлёкся творчеством Нэкодзиру. На день рождения подарил ей игрушечного кота, которого она назвала Няко. Миленько, не правда ли? Тот, должно быть, так и валяется где-нибудь в её спальне. Слова оставили снежные следы-смычки на волокнах бронх; по трахее прошлись, как по песчаным косам вниз к побережью. Марс, поборов беспомощность, вторил, будто сквозь резонатор, её смешкам, изо всех сил избегая зрительного контакта — ненарочно, слепо, — и внезапно задумался: — Так Вы имеете в виду, что они с Мейсоном… — О, нет, нет, ни в коем случае. Айрис рассмеялась; она переминалась у дверного косяка; ритмом, поступью, осанкою развеивалась в музыке, невесомая, элегантная, с концентрацией хищника покачивающая бёдрами, — разводила руки так, что из-за обрезов платья те уподоблялись веточкам жухлой сирени. — У Джеммы было странное предубеждение по поводу мужчин, — исправилась она и снова посмотрела в сторону, через стеклопакет, на лес. — И… как она это называла… «нуклеарной» семьи. Правда, сколько бы я ни пыталась вникнуть, так и не поняла, что именно её не устраивало. Озадаченный, Марс на пробу, не зная зачем воспроизвёл сестру в образе той угловатой долговязой школьницы в парке — из сновидения, сквозь столп которого просвечивали болотца её глаз; вспоминал её, хватающуюся за сигарету, за свои принципы, очень агрессивные, маскулинные,максималистские; и затем её, уже взрослой растворяющуюся в терракотовых волнах, электрических огнях, мелькающих огнях ещё тогда, подле августовского моря, да так, что сквозь память солью обжигало носовые пазухи, — и её слова: «Мы можем установить связь с человеком лишь так глубоко, как глубоко он способен связаться с самим собой». Он закрыл глаза, он стоял на берегу, босиком на стылой гальке, два шага до пенной кромки, два шага вбок, чтобы дотянуться до симуляции, обвязанной сохнущим ситцем. — А Вы, Айрис, ведь… замужем, верно? — уточнил он, стоило им замереть напротив друг друга в момент, пока песня переменялась. — Замужем, — Айрис закивала — смешливо. — Мой муж, Митч, — я вас обязательно познакомлю, — занимается натуральной торговлей. В детстве они с родителями жили в районе Уэстчестерской Лагуны, после землетрясения им выделили жильё на склоне холма. Это дом, в котором живём теперь мы. — Вот как. Жар, засевший в воспоминании, кашлем выкарабкался и задребезжал в висках, точно что-то рвалось наружу. Ореол лампочки над головами сжимался и разжимался, как гипервентилированное лёгкое. Айрис, разрозовевшая, расцвётшая, взвинченная, полупроницаемая, распустила их руки и пропела, втягивая в себя воздух: — Не сочтите за бестактность, но могу ли я поинтересоваться… Вы выглядите совсем юным… — Я только окончил школу, — объяснил Марс, готовясь к выстраданному открытию: ему было неловко рассказывать об этом нелепом, постном финале учебных лет, который не смывался с одежды. — Поступить в университет у меня не получилось. Обычно Джемма была… Айрис взвилась к нему обратно, будто её подтолкнули, щёки её испятнал былой румянец: — Так значит, Вам столько же, сколько было Джемме, когда она приехала! — секунду смотрела упоённо, самозабвенно — сгладилась: — Ведь это же, я имею в виду, прекрасный возраст, чтобы познавать жизнь. Зачем же вы едете сюда? Вы только открыли глаза, как котята, ещё совершенно не знаете, что делать. Берите рюкзак и поезжайте путешествовать по свету! Жизнь так разнообразна, чудесна и прекрасна, и мир прекрасен, понимаете, и у вас есть возможность его познать, невероятная возможность. Вот что я хочу сказать. Хорошие вещи приходят и уходят, Марс… Но они приходят! И Вы… Музыка прервалась — игла закончила обводить последний трек на этой стороне пластинки, и гостиную накрыло уханье гулкого, глубокого вечера. Ещё ощущалась в кончиках пальцев, во всех нервных окончаниях качка вальса, и, пятясь в центр тени, Марс смотрел на чужое журавлиное платье, в узелках, облёгшее корсетом от пота и вентиляционного ветра. Айрис впилась в него взглядом в ответ.  — Давайте сыграем в одну игру, Марс? — протянула она, опустив голову так низко, что глаз не стало видно за бельмом волос. — Вы попробуете выяснить, зачем она это сделала. И расскажете мне. Видите ли, я бы тоже хотела знать. Грубовато и незримо, в лёгкой форме, в фоновом режиме, нечто прорезалось в её голосе, словно в галлюцинации, и близком и отдалённом, разливаясь — полоснуло по слуху. Она улыбалась, у неё была странная улыбка, жадная, жаждущая, с ямочкой, тоскливая под синеющими ресницами — как у узника после короткосрочного тюремного свидания; Марс помнил такую же улыбку у Джеммы: в терракотовых волнах, электрических огнях, мелькающих огнях, перед горьким августовским морем… «Как думаешь, каким будет город, когда я вернусь?» — Джемма спрашивала резко и глухо — мурашки от сырости, — холодные ладони на плечах Марса, на шее Марса, инфразвуковой рокот тысячи волн, позади и впереди свистят мороки якорных цепей, брызги впитываются в песок с низкочастотным шипением, едва не испепеляют кроссовки. «А ты вернёшься?» Джемма не торопилась с ответом; ждала и не могла дождаться, потому что боялась, минуты, когда придётся оставить море и сесть обратно в машину, и поехать в по швам трещащий листвою Анкоридж по тонюсенькому, как колокольчик, ленточному нерву трассы, прерываемой возвышенностями-опухолями, и утонуть в рутине, — и это рождало в ней агрессивное отчуждение, несмотря на то, что Марс с нею вместе тщательно планировал эту поездку и с макушки до пяток, так же как и она, был обшарпан, ободран, лишён, разочарован, несчастен и незаметен. — Однако чем ближе мы с Вами будем к разгадке, — продолжала Айрис, за ниточки вытягивая из подсознания, — тем больнее нам будет жить. Возможно, это была та ниточка, петляющая меж замочных скважин, которую он искал, чтобы вновь соединиться с Джеммой. Аномально-ломкая, настолько неуловимая, что ухвати за кончик — и она разорвётся. — Мам, — материализовавшаяся из ниоткуда Мирта, растрёпанная, ухватила Айрис за сборчатые кисеи, упрашивая: — Пойдём домой. В руках её мялось несколько рисунков, — почти на каждом кривовато вычерченное иглу из кубиков льда было затянуто пломбирным безе-сумраком и обхожено крупным белым медведем. Вечерняя метель стучала занавесками по подоконнику и распахнутой крышке проигрывателя, в закутках гостиной скапливалось космическое безмолвие, басовитый гул океана да трущобный асфальтовый морозец. Очутившись в коридоре и обнаружив себя в крепком прощальном объятии, подавленный окончанием — расколом — разговора, Марс почувствовал, как внутри него, за грудиною, становилось пусто и сбито, и темнело, темнело… На улице было тоже черным-черно, бульвары прочесались последними отдушками жарящегося мяса, над шеренгами сонных сосен точно в истоме свинцово подвисли тучи, остатками снегопада орошая только горный пик, и бледнолицый, в беломраморной вуали, месяц катился по туше зданий к юго-востоку. За гребнем мезонинов облака проходили совсем угрюмой и перегорелой грядою вторичных январских заморозков… Айрис до последнего махала ему рукою, пока они с Миртой удалялись в сумерках прочь в сторону редких пуховых перелесков, к увешанным проводами, как оберегами, радиобашням, что тянулись чрез весь Анкоридж парусиною; Мирта же оглядывалась поминутно, ни разу не попав в Марса взглядом. Слышно было, как хрустели, проходя по мороженому снегу перехода, потом послышался стук ботинок по припору из кафеля меж сугробов. Потом срезало их ноги, полы платья, полы шарфов, и, наконец, пропали шапки.