Акт закончен.

      В царстве Иоанна, в одной из местных деревушек всех прихожан ждало бесплатное угощение. Поводом тому служил выписанный орден и дополнительные льготы местному храму. Тамошний пастор проявил себя на редкость удачно, заманив к новой вере небывалое число прихожан. Главный патриарх не скрывал довольства, ведь религию только начинали внедрять, и такие успехи казались благословением. В столице уже шептались о скором повышении юноши, дерзко пророчив ему место в верховной патриархии.       «Ошибка!» — подумал бы любой знающий человек. Огромная ошибка поощрять таких харизматичных пасторов. Ведь вера нова. Места еще не намолены. В храм могла попасть любая дрянь. Даже сам дьявол.       Вы ведь знающий человек, уважаемый читатель? ***       Я всей душой питала отвращение к подобным сборищам. Празднование в честь какого-то безобразного пастора. Чушь. Еще и в этом душном платье, в корсете, что, кажется, решил вытеснить мои рёбра. Матушка, впрочем, уверяла: к пятому выходу в свет подобные муки обращаются в привычку. Что ж, если привычкой и станут, то явно сродни казни.       Палящий зной, от которого ни зонтик, ни веер не сулили спасения, лишь добавлял оттенков к моим страданиям. Но более меня раздражало и коробило иное: тесное соседство с крестьянами. Какая нелепая глупость! Если уж мой папенька владеет здешними землями, то отчего страдать мне?       И всё же в этом ужасе был один миг, из-за которого сердце моё начинало трепетать: Амос. Мой милый Амос. Лишь мимолётный взгляд на него, и все мучения казались стоящими неудобствами. Ах, если бы я могла отдать тебе часть приданого и статуса, мы бы были вместе навеки, в богатстве, счастье и любви. В укор всем договорным бракам. Прости, милый, что могу уделять тебе лишь беглый взгляд. Мы с тобой знаем: ночь наша, и в ней нам будет дозволено всё.       Я медленно скользнула взглядом по площади. Святой Алвер, какое убогое зрелище. Толпа пёстрая, шумная, с красными лицами от вина и солнца. Крестьяне жадно хватали сладости, дети тянули руки к подаяниям, старухи вздыхали так, будто перед ними чудо. И всё это — в честь какого-то пастора, которому выпал орден за особые отличия. Смешно. Орден за то, что умеет улыбаться простолюдинам и рассказывать, как отличить богиню Лириду от святого Алвера.       Стоит заметить, мое мнение никто не разделял. Вокруг пастора теснилась толпа, выстраиваясь в очередь. Лица этого столпотворения святились, словно солнце сошло с неба и встало среди них. Женщины в простых сарафанах и платках вытягивали шеи, чтобы разглядеть его. Ах, как они вздыхают! Будто сам Купидон пустил стрелы во все крестьянские сердца разом. Восторг без меры. Обожание без остатка. Чистейшая нелепость.       А ведь внешностью он был до смешного обыкновенен: ни особой стати, ни величия в лице, ни благородного выражения. Всё самое заурядное. И всё же каждый его жест, каждый взгляд зачаровывал этих дурнушек. Странно. Ведь они должны были видеть моего прекрасного Амоса. Единственный крестьянин, что выглядел, словно картина великого мастера. Но нет. Их внимание пленил этот простак. Ни вкуса, ни глаз у бедняжек.       — Милая, твоё лицо совсем не соответствует тону праздника, — маменька возникла из ниоткуда.       — Ма-маа! — я едва не выронила веер. — Прошу, не подкрадывайтесь так. Моё настроение, впрочем, не ваша забота.       — Статус семьи и твои манеры — именно моя забота. Лицо — часть этикета. Так что веди себя подобающе, Астрид.       Я опустила взгляд, чувствуя, как щеки предательски вспыхнули.       — Простите меня, маменька, я не учла этого.       — Твой дядя Агнус тоже присутствует сегодня. Сумей скрыть своё отсутствие манер за светской беседой.       — В самом деле? Когда же он вернулся?       — Узнаешь самостоятельно. А теперь ступай.       Я кивнула маменьке и медленно двинулась сквозь толпу, стараясь придать лицу приличествующее выражение: ровное, без тени раздражения. Хотя матушкины слова всё ещё жгли, словно укол булавки. Ах, как нелегко держать осанку, когда под ногами липкая солома и пролитое вино, а каждый шаг грозит испортить подол.       Моему взгляду представился длинный стол, уставленный пирогами, медовыми пряниками и жареными гусями. Крестьяне наваливались на еду, словно не видели пищи с прошлого столетия. Мерзость. Пахло жиром, корицей и кислым вином, и только аромат приправ удерживал меня от того, чтобы отвернуться с отвращением. Одна крестьянка даже сунула в пазуху кусок сыра, решив, что никто не заметит. Разумеется, я заметила. Дядюшки там не было.       Я шла мимо всего этого с тем видом, какой подобает дочери Виконта, и не раз замечала, как разговоры смолкали. Мужики поспешно склоняли головы, женщины приседали в торопливых полупоклонах. Не из почтения. Из привычки. Из страха перед фамилией. Я отвечала лёгким кивком, словно снисходя к их стараниям, хотя в глубине души испытывала удовлетворение от того, что их суета зависела от одного моего взгляда.       Я вглядывалась в каждое скопление людей, но это было лишено результатов. Где же дядюшка Агнус? Его фигура должна выделяться среди этой пёстрой толпы. Высокий. Суровый. В неизменном чёрном камзоле. Я продолжала двигаться дальше, обходя игрища: здесь тянули канат, там метали камни и смеялись так, будто бросали их прямо в небо. Кто-то наливал пиво в деревянные кружки, и пена стекала на землю целыми ручьями. Какое непотребство.       И вдруг я заметила его. Чуть в стороне от шумной толпы, причиной которой был пастор, стоял дядюшка Агнус. Высокий, в строгом чёрном камзоле, как я и ожидала. Он выделялся среди пёстрой одежды крестьян словно ворон среди воробьёв. Дядюшка не участвовал в веселье, лишь молча наблюдал, слегка склонив голову, будто прислушиваясь к словам пастора. Странное зрелище: виконт, столь суровый и невозмутимый, рядом с этим простаком, окружённым визгливыми девицами. Я поспешила к нему. Заметив меня, он расплылся в улыбке.       — Милая Астрид! Радость для глаз видеть вас вновь.       — Здравствуйте, дядюшка! Как вам это мероприятие?       — Любопытное действо, — усмехнулся он. — Хотя вы знаете: я поклонник столичных приёмов. Я как раз недавно оттуда.       Его слова напомнили мне о загадке, что давно не давала покоя. Вопрос, который казался неразрешимым. Невозможным. А я ведь тоже жаждала совершить невозможное. Может быть, дядюшка наведёт меня на мысли?       — Дядюшка, соизволите рассказать: как вам удалось выбраться из столь плачевного финансового положения?       Он прищурился, и уголки его губ дрогнули.       — Дядюшка, могу ли я быть с вами откровенной, не рискуя задеть ваши чувства прямотой моего мнения?       — Это позволено лишь вам, Астрид.       — Ваше положение казалось столь безнадёжным, что все мы полагали: вы уже пали. Единственным выходом виделась только ссуда.       — Вы не можете меня обидеть этим, — мягко усмехнулся он. — Ваше мнение, скорее, объективно. Я сам был того же мнения. Но скажите: что именно вас занимает?       — Как вам удалось совершить невозможное?       Он улыбнулся, но в глазах его блеснула насмешка, словно он знал больше, чем собирался сказать.       — Значит, вы желаете и сами постичь невероятное? Вот где кроется ваш настоящий интерес.       — Вы верно поняли.       — Вы настроены серьёзно… и, впрочем, вы никогда не говорите попусту. Это всегда восхищало меня. Мне нравится думать, что вы унаследовали эту прямоту от моего брата.       — Так вы расскажете?       Он чуть склонился ко мне и понизил голос:       — Сходите в храм Олмиретты. Исповедуйтесь о невозможном.       — Вы стали религиозным? И, из всех, избрали именно Олмиретту?       — Сходите, душенька. Порой даже новые веры способны явить чудо, которое заставит уверовать любого. Вам нужен сам отец Даниэль.       — Но он ведь лишь подскажет молитву и имя божества. Дай Алвер, не перепутает их в силу своего малого опыта.       — Если ваши намерения столь же серьёзны, как ваши расспросы, он пожмёт вам руку вместо молитвы.       — Стоит ли ради рукопожатия проделывать путь до святилища Олмиретты?       Его улыбка исчезла.       — Следите за тоном, Астрид. Мы на празднике в его честь. Более того, он способен вас услышать, — дядюшка чуть склонил голову, словно признавая игру оконченной, — Увы, вы несколько утомили меня. Вынужден откланяться.       Не прошло и дня, как во второй раз подряд мне указали на манеры. Но, святой Алвер, как же их соблюдать, когда всё это фарс величайших размеров? Я трачу время на пустое зрелище, и при этом должна сохранять лицо и сладость речи.       Значит, мне нужны вы, пастор. Я скользнула по нему взглядом и, на удивление, наши глаза встретились. Он улыбнулся мне. Что ж… до вечера пастор. Посмотрим, как вы намерены творить невозможное. Советом ли? Или, быть может, вы сумеете поведать мне, как заполучить для Амоса титул? Пожалуй, слухи о вашей близости к верховной короне не столь уж беспочвенны, раз уж вы сумели помочь моему дядюшке. ***       День вымотал. Впрочем, как и этот отпуск уже начал выматывать. Пожалуй, скоро придётся сворачивать представление и возвращаться в привычный хор нескончаемых крик и слёз. Я даже успел соскучиться.       В любом случае, время проведено не напрасно: двадцать пять новых душ и свежая религия для изучения. Чем-то напоминала старое язычество. Хотя… не совсем. Разве, что множеством богов. Жаль, что молитвы пока не обрели достаточной силы, чтобы изгнать меня со «святого» места. Но это, разумеется, их печаль, никак не моя. Пусть благодарят хотя бы за то, что я растолковал люду, каким образом обращаться к своим идолам.       Лоб саднил нестерпимо. В такой час меня едва ли потревожат, а значит… Позволено. Рога, по обыкновению, прорезали кожу и выступили наружу, с лёгким треском разрывая плоть. Боль обожгла и тут же перетекла в сладостное облегчение. Настоящее наслаждение.       Пространство разорвал звук открывающихся дверей. В такой час и после целого дня, проведённого среди люда, мне ли терпеть чьи-то вторжения? Но запах гостя опередил её появление. Гордыня. Густая. Насыщенная. Несомненно, дочь виконта. И красавица к тому же. Интересно, её кости столь же изысканны на вкус, как обещает этот аромат? Что ж, такой гостье стоит уделить внимание. Рога втянулись обратно, а щелчок пальцев затянул свежие раны.       Выйдя в притвор, я увидел её. Волосы, чёрные, как полночь, выбивались из причёски лёгкими прядями. Из-под чёрной накидки проглядывало белое кружевное платье с алым корсетом. Почти как для венчания… жаль, что в здешнем мире нет традиции на белое одеяние. В белых платьях, стоит заметить, странным образом сочетались красота и чистота. Хотя я за версту чую, в ней «чистота» лишь видимость, не более. Давно опорочена. И всё же облик её ясно говорил: она пришла тайком, вовсе не желая быть замеченной. Не из религиозности. Тогда зачем? Что привело тебя сюда, Астрид?       — Не ожидал узреть вас в столь поздний час, Астрид.       — Вам ведомо моё имя?       — Разумеется. Как я мог бы не знать имени дочери достопочтенного виконта Алостора? Скажите же, что привело вас ко мне? Или, быть может, к одному из богов?       — К вам. Вы всё верно поняли. Мне требуется исповедь.       — Разумеется, разумеется. Я выслушаю вас до конца. Не тревожьтесь за тайну и репутацию: всё сказанное здесь, останется между стенами храма и вниманием богов.       Она позволила себе робкую, едва заметную улыбку и утвердительно кивнула.       — Садитесь, миледи. Мы здесь одни. Скажите, что терзает вашу душу?       — Видите ли, пастор, мой дядя, сэр Агнус, посоветовал обратиться к вам с невозможным. Он предполагает, что вы сможете помочь.       Улыбка сама расползлась по моему лицу. Она здесь за сделкой. Вопрос лишь в том, чего она желает? Хотя с такой насыщенной гордыней могу предположить, что она скрасит мои последние дни отпуска.       — Чего же вы желаете, Астрид?       — Скажу вам прямо. Я влюблена. Но тот, кого я люблю, не имеет ни титула, ни богатства. Мы не можем быть более, чем тайными любовниками. И это меня не устраивает.       — Что же здесь невозможного? Вы могли бы сбежать с ним, прожить жизнь в любви и нищете, забыв о статусе.       — Боюсь, это не по мне       — Ваше желание столь чисто, — я сделал паузу, оценивая её взгляд, — но настолько мерзко в своей формулировке и именно поэтому я помогу вам. Соизвольте точно сформулировать свое невозможное.       — Я желаю титула, земель и богатства для Амоса Розенбаха, — произнесла она, и в словах так насыщенно звучала дерзость.       — Я обязуюсь исполнить ваше желание, — ответил я, и все окна и двери, по моему велению закрылись       — Вы пожмёте мне руку?       — Увы, миледи, — я склонил голову, оценивая её до последнего дыхания, — вы слишком прекрасны… и слишком запятнаны для этого. Мы скрепим сделку иначе.       Все-таки терпеть боль во лбу больше не было необходимости. Секунда. Рога, едва заметные ранее, вновь вырвались наружу. На её прекрасном лице застыла маска ужаса, глаза широко раскрылись, а дыхание, за котором я внимательно следил, сбилось.       — К-кто вы? — прошептала она.       — Тот, кого забыли прописать в вашей религии, — ответил я шёпотом. Еще рано бояться меня милая Астрид, мы же только начали.       Секунда и моя рука уже легла на её бледную шею. Я наклонился ближе, и язык скользнул по её щеке, едва заметно, словно пробуя вкус запретного. Столько страха. Столько греха. Такой сладкий коктейль, что дрожь пробежала по моей спине. Ты явно станешь источником моего удовольствия.       Её дыхание сбилось, глаза расширились, но в них была такая паника. Я не стал тратить слов. Сделка уже связала нас. Её желание — мой повод. Её душа — мой приз. Моя рука, всё ещё лежащая на её шее, сжалась сильнее, пальцы впились в мягкую кожу, удерживая её так, словно она птица, что сорвётся с ветки. Но не сегодня.       Одним резким движением я схватил её за плечи, притянув ближе так, что её чёрные волосы хлестнули по моему лицу. Мои пальцы сомкнулись на вороте её платья, на этом проклятом алом корсете, что сковывал её прелести, как клетка. Ткань затрещала, поддаваясь моему напору. Грубый рывок, и кружево разорвалось, обнажая бледную кожу. Корсет лопнул. Шнуровка разлетелась. Платье соскользнуло вниз, открывая её грудь. Такая белая, словно мрамор, с лёгким трепетом выдающим её учащённое сердцебиение. Мой ноготь случайно чиркнул по её коже, и тонкая алая струйка проступила на бледном холсте её плеча. Она дёрнулась, но моя хватка была железной, не давая ей ни шанса вырваться.       Я наклонился ближе, и мой язык скользнул по кровоточащей царапине, стараясь не упустить ни единую каплю. Невероятно мерзкая натура и оттого такая пикантная. Но этого было мало. Мои губы нашли её шею, и я вгрызся в неё, не разрывая плоть, но позволяя тёплой крови коснуться моего рта. Она закричала. Звук резкий, полный боли и ужаса. Моя рука тут же переместилась к её рту. По крикам я, вопреки своему мнению, не соскучился. Сейчас они лишь отвлекали от её вкуса.       Если не остановлюсь, просто выпью её до суха и сделки не будет. Сделка требует завершения, а её душа подписи. Пора.       Моя рука соскользнула с её рта, оставляя на губах след её же крови, алый отпечаток её греха. Она задрожала, но не вырвалась. Гордыня не позволяла. Или же понимала, что это цена за желание. Я схватил её за талию, рывком притянув к себе так, что её обнажённая грудь прижалась к моему телу. Мои пальцы впились в ткань её платья, в то, что осталось от подола. Тонкое кружево и плотный шёлк, всё ещё укрывающие её бёдра. Одним движением, резким, как удар хлыста, я разорвал подол, ткань треснула, обнажая её ноги. Бледные, словно выточенные из алебастра. Панталоны, тонкие и почти прозрачные, были последней преградой. Мои острые ногти зацепили их край и рванули вниз, раздирая шёлк с хрустом, который эхом отозвался в тишине храма. Обрывки упали на холодный каменный пол, словно жертвенные лепестки.       Моя рука скользнула по её бедру, сжимая его с силой, достаточной, чтобы оставить багровые следы. Она попыталась отшатнуться, но я был быстрее, прижав её к скамье спиной и она вздрогнула от холода дерева. Её бёдра, ныне обнажённые, дрожали под моими пальцами. Не бойся, милая, убивать я тебя точно не буду. Я наклонился ближе, мои губы почти касались её шеи, где ещё пульсировала тонкая струйка крови от моего укуса. Но это обманный маневр, дорогуша.       Моя рука, всё ещё сжимающая её бедро, скользнула выше, грубо раздвигая её ноги, пока она не оказалась полностью открыта передо мной. Её дыхание стало рваным, почти всхлипывающим, но она не кричала. То ли гордость заглушила её голос, то ли она уже, действительно, приняла цену. Я прижал её сильнее к скамье, а моё тело нависло над ней. Храм вокруг нас молчал, но тени от свечей на стенах дрожали, словно свидетели этого откровения. Мои пальцы впились в её кожу, оставляя новые следы, пока я входил в неё. Резко. Безжалостно. Как удар, скрепляющий наш договор. Она явно не привыкла к таким размерам. Разорвать её изнутри отдельное удовольствие. Её тело напряглось, из горла вырвался сдавленный стон, смесь боли и чего-то ещё, что она, явно, не хотела признавать.       Я двигался с ритмом, который был старше этого храма, старше её богов и тем более старше этого мира. Каждый толчок был подписью, каждый её вздох был печатью. Её руки цеплялись за края скамьи, ногти скребли по дереву, оставляя борозды, но она особо не сопротивлялась. Её тело, дрожащее и податливое, начало отвечать мне, словно грех, что она отрицала, теперь расцветал в ней, подчиняясь моему ритму.       Мысль пронзила меня: если её кровь так пьянит, что скрывают её кости? Ребра. Эти хрупкие стражи её сердца, наиболее насыщенно пропитанные её грехом. Моя рука, сжимавшая её бедро, скользнула выше. К её рёбрам. Пальцы нащупали тёплую кожу, натянутую, как полотно. Одним движением я разорвал плоть, обнажая кость. Её пронзительный крик разрезал тишину храма вновь, но боль была лишь началом. Мои пальцы сомкнулись на ребре, и я выдернул его с таким отличительным хрустом. Вопль стал ярче, почти музыкой, под которую мой ритм ускорился. Каждый толчок глубже, яростнее, словно вбивая её душу в мою.       Я поднёс кость к губам. Звонкий хруст её ребра в моем рту отозвался сладкой мелодией в тишине. Гордыня, что пропитала каждую жилку этого прекрасного ребра, заструилась в мой вкус, как густое вино. Такая знакомая нота… со вкусом дома. Её глаза, расширенные ужасом, в упор смотрели на меня. Но это была совсем не та эмоция, что я ждал. Как досадно. Толчок. Сильнее. Глубже.       Её пронзительный и надломленный крик всё ещё звенел в моих ушах, смешиваясь с хрустом её ребра, что я продолжал пережёвывать. Вкус её гордыни, терпкий и густой, как яд, пропитавший кость, разливался по моему нутру, но этого было мало. Её тело дрожало подо мной, податливое, но всё ещё бунтующее, словно её душа цеплялась за остатки воли. Мои движения набирали силу, каждый толчок вбивал её глубже в моё владение.       Её кожа, холодная от ужаса и горячая от боли, была холстом, на котором я писал наш договор. Моя рука, всё ещё сжимающая её бедро, оставляла багровые кляксы, а кровь из её разорванной плоти стекала на скамью, рисуя алые узоры. Её глаза, полные не то ненависти, не то отчаяния были прекрасным элементом этой подписи.       Я наклонился ближе, мой язык снова скользнул по её шее, собирая последние капли крови, что ещё сочились из укуса. Вкус её был как расплавленный мёд, смешанный с пеплом её падения, и он толкал меня к краю. Мои движения стали быстрее. Резче. Её стоны, теперь приглушённые, дрожали в ритме с моими. Я чувствовал, как её тело, против воли, отвечает мне. Поддаётся. Растворяется в этом осквернённом ритуале.       Блаженство, как раскалённая волна, хлынуло через меня. Вкус её крови. Аромат её гордыни. Жар её плоти. Всё слилось в опьяняющий эликсир, что взорвался во мне. Я излился в неё, скрепляя сделку не чернилами, а самим её существом. Её тело содрогнулось подо мной, последний стон вырвался из её горла. Слабый. Почти предсмертный. Акт закончен подписан.       Я щёлкнул пальцами, и воздух в храме дрогнул, словно занавешенный дымом. Кровь втянулась в раны, кружево сомкнулось, шёлк вновь лёг ровно. Все следы исчезли. Кроме одного. Одно ребро осталось у меня: хрупкая кость, пропитанная её согласием, хранилась в тенях моей сущности, как залог её падения.       — С вами приятно иметь дело, Астрид.