Часть 11

Маленький проказник знал, что натворил. Элеонора строго-настрого запретила ему трогать дорогой вибратор из голубого хрусталя без спроса — уж очень он был хрупкий и капризный. Но любопытство и желание почувствовать его холодок без её ведома пересилили. Игрушка выскользнула из мокрых от возбуждения пальчиков и разбилась о мраморный пол ванной с досадным, звенящим треском. Элеонора вошла в комнату не сразу. Сначала послышались её шаги, твёрдые и размеренные. Дин замер, сердце его бешено заколотилось. Он стоял посреди осколков, виновато опустив голову, в одних лишь трусиках. — Малыш, — её голос прозвучал холодно, без привычной ласки. — Что это? Он попытался лепетать, оправдываться, но слова застревали в горле. Он мог только показать на осколки дрожащей рукой. Наказание было объявлено немедленно и бесповоротно. —Ты наказан, котёнок. Никаких оргазмов до завтрашнего вечера. Ни моими руками, ни своими, ни игрушками. Ты понял меня? Его мир рухнул. Лишение её ласк, её прикосновений, её разрешения кончить — это было для него хуже любого шлепка. Он кивнул, по его щекам тут же покатились крупные, тяжёлые слёзы. День тянулся мучительно долго. Элеонора была с ним добра, но непреклонна. Она кормила его с ложечки, читала ему книжки, укутав в плед, но стоило его руке потянуться к себе между ног или потереться о её ногу в поисках удовлетворения, она тут же мягко, но твердо останавливала его. —Нельзя, малыш. Ты наказан. К вечеру он был совершенно измучен. Желание копилось в нём, горячее и болезненное. Он ходил за ней хвостиком, тихо хныча, его глаза были огромными, полными страдания и мольбы. Он терся щекой о её руку, целовал её пальцы, лепетал бессвязные слова о том, какой он хороший и что больше никогда-никогда так не будет. Элеонора наблюдала за ним, и её строгое сердце постепенно таяло. Она видела, как он искренне раскаивается, как он страдает не столько от воздержания, сколько от её дистанцирования. Она сидела в кресле, а он устроился у её ног на ковре, положив голову ей на колени и глядя на неё снизу вверх взглядом затравленного, но бесконечно преданного щенка. По его лицу текли беззвучные слёзы. — Ну что же ты такой несчастненький, моя крошка? — наконец сдалась она, и в её голосе снова появилась та самая, нежная материнская нота. Её пальцы погрузились в его волосы. Он зажмурился и глубже прижался к её коленям, издав жалобный, дрожащий звук. —Мамочка... п-прости... я больше не буду... п-пожалуйста... я так хочу... Он был так искренен в своём раскаянии и таком отчаянии, что она не выдержала. — Ладно, — вздохнула она, сдаваясь. — Ты раскаялся, я вижу. Мамочка прощает тебя. Он тут же встрепенулся, в его глазах вспыхнула надежда, но он не смел двигаться, ожидая её разрешения. — Но наказание ещё не снято полностью, — добавила она, и в её глазах блеснула хитрая искорка. — Кончить ты сможешь. Но только один раз. И только так, как я скажу. Он благодарно закивал, готовый на всё. — Ложись, — скомандовала она мягко. Он послушно лёг на спину, его тело напряглось в ожидании. Но она не стала использовать руки или игрушки. Она просто положила свою лёгкую, изящную туфельку ему на промежность, на тот самый, твёрдый и мокрый от прекама бугорок, и слегка надавила. Для него этого оказалось более чем достаточно. Его тело, уже доведённое до предела часами лишения, взорвалось от одного этого властного, унизительного и невероятно эротичного прикосновения. Оргазм прокатился по нему судорожной, огненной волной, заставив его выгнуться и закричать — тихо, сдавленно, в немом экстазе. Когда он открыл глаза, полностью опустошённый, она смотрела на него с тёплой, прощающей улыбкой. —Вот и всё, проказник. Прощён. Но помни о последствиях. Он кивнул, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, и приполз к ней, чтобы обнять её ноги, безмерно благодарный за её милосердие. Он действительно запомнил. Но он также знал, что его мамочка, даже будучи строгой, никогда не выдержит его слёз.