10. Данила и Бурушка Косматенький

– Данила! – молвил я, ступая в покои княжны-дочери Великого Князя. – Старший сын князя Олега прибыл. Владетель жезла мужского, зело славного. Ходит молва о нём по Москве всей, а, может, и за морями гремит! Явился я в дверях уборной княжны Добронеты, слегка покачиваясь да без порт. – Один он таков да несравнимый, – сказал я, приближаясь, прислушиваясь как за пологом уже раздавались стоны девичьи. – Путь держал я дальний, да с важным поручением от князя прибыл. Велено мне княжну удовлетворить, семени не жалеть, – улыбался я хитро, словно медведь ненасытный. Сорвал с себя рубаху, дабы она сама всё узрела. – Милый друг, подойдите, хочется мне рассмотреть ваш жезл срамной поближе, – простонала княжна, изгибаясь и растягиваясь на ложе высоком да на покрывалах из шёлку заморского. Из-за полога виднелись ножки белые, как снег мартовский. Шевелила, манила пальчиками слегка. А сама она была томна да красна, как заря предвесенняя. Представил я как её тело извивается на подушках, как скучала она, как томилась без ласки мужской молодецкой. Не утерпел да вскочил на ложе. Полог качнулся, тело её нежное белое дрогнуло, и она одарила мои губы страстным поцелуем. Так умеют целоваться только рождённые в злате. И приступил я к задуманному. Когда мы закончили, собрался да вышел из её покоев. Миновав стражу, скрылся в полумраке коридора. Они и бровью не повели — будто не видали. * * * Выскользнул я во двор. Княжие дружинники толпились, ходили. У крыльца парадного стояла колымага, тройкою медведей запряжённая. – Кто пожаловал? – спросил я привратника. – Посол цареградский вчерась прибыл с сыном своим, а ныне — пожитки довозят. – А чего столько добра с собой привезли, что и воза одного не вместило? Эх, эти римляне, с пожитками своими возятся как куры с яйцами. Привратник в пояс поклонился, я ж пошёл своею дорогою, нахлобучив треух соболиный. Ступил я на топталище, где держали медведей, – просторное царство косолапых. Хотел с Бурушкой косматеньким, как звал я ласково медведя своего, прокатиться к месту важному – Чреву Старого Кремля. Сходились там отроки боярские да сыны знатные, мерились силою и удалью в поединках меж собою. – Доброго дня, господине! – поприветствовал меня медвежатник Василий, управитель сего топталища. – Бурушка ваш там, сыт да пригож. Пахло тут медвежьим духом, мёдом да соломой. Лежали звери на подстилках, почивали мирно. Каждому медведю княжескому был приставлен слуга – тот и накормит, и причешет, и выведет на утеху, покуда господа их резвятся в городе. Почуял Бурушка мой дух, едва я в сени ступил, да глаз один прищурил. Когда же подошел, лениво повалился на бок, с логова не поднялся. – Здрав будь, дружок косматый! Балуют тебя ли? – сказал я, взглянув на горшок доверху наполненный речной рыбою. К ней он даже не притронулся. – Эх ты, лакомец! Как ты эту рыбу ешь? Я ж её терпеть не могу — костлявая, в зубах застрянет, а то и горло раздерёт. Мне-то нельзя! Взял я щётку да стал чесать его шерсть густую, приговаривая: – Может, и тебе, косолапцу, принесть сладости от Добронеты? Дева она добрая, ласковая, да и тебе б по нраву пришлась. Ох, друг мой, и красавица же она! А я уж скучаю по ней, не поверишь! Ведь виделись-то с утра. Ничего, и тебе найдём медведицу пригожую, – молвил я мечтательно, а Бурушка тихо заурчал. Я улёгся на его широкий живот, с шерстью грубою, тёплою. – Чем они тебя намыли? Пахнешь лучше меня, – засмеялся я, потрепал по голове. Медведь лизнул моё лицо. – Ну, пойдём, по граду гулять. Хочется косточки размять да чужие пощекотать? Согласен? Прошептал я ему на ухо волшебные слова – медведь доброй речью да ласкою берётся, по-другому никак. Зверь-то с характером, хоть и приручен. Поднялся Бурушка, потянулся, мотнул головой. Я же накинул на него седалище, закрепил ремни. – Мы ж с тобою, братец, одною кровью, что вода и река, что месяц и луна! Ну, потопали! – похлопал я его, уселся, и мы поехали прочь из топталища. Испокон веку, ещё со времён Мосоха, приручали мы медведей и ныне без них Русь немыслима. А кони же у нас не прижились: мало их было в землях северных. Конь слаб да худосочен, воину в тяжких доспехах не годен. А медведь силён, не только всадника носит, да груз тяжкий волочит. Косолапый в бою не растеряется: вражину лапой хватит, клыками вцепится. Кони же глупы да пугливы. Нет, конь нам не помощник! Так и повелось у нас: «Медведь – друг, шут да защитник дома». Выехали мы на улицу. По мостовой навстречу шёл медведь бурый с возом яблок, рядом хозяйка в яркой понёве. Впереди ещё медведи в лентах – катали детвору за грош. У ворот же стоял большой чёрный косолапый в серебряной сбруе. Воеводу, видно, дожидался. Дальше у кузни — ещё три медведя, мехи крутили, да так, что пламя небо лизало. Москва-град гудел. Торг ревел. Люди гомонили. А ветер, гость редкий, пролетал меж крыш, унося с собою запахи духа медвежьего, навоза и топки. Крики зазывал, стук топоров, лязг железа – стоял гул такой, что в ушах звенело. Сквозь эту какофонию пробивался иногда глухой медвежий рык – то ли человек глупый не поделил что с бурым мишкой, то ли шла у косолапых выучка. Мы ж, не спеша шли дальше. Народ шумел да теснился – всё было по-прежнему. Только вот будто бы кто-то посмотрел в нашу сторону. Не прямо — сбоку, из переулков, из-под навесов лавок. Раз обернулся – никого. Только мальчишка волочил мешок зерна, да бродячая кошка шмыгнула в подвал. Показалось. Шли мы дальше. Народ сторонился да глядел почтительно: кто шапкой махнёт, кто поясной поклон даст. Так миновали мы торговую площадь и свернули на улицу узкую. Воротились с отцом и его дружиною верной вчера с похода дальнего. Остановились в «Тиходворье», как положено. В гостевых хоромах при Великокняжеском тереме для заезжих бояр и князей. Привезли мы с собой Реликт – сокровище редкое да зело важное для Великого Князя Изяслава. Цену ему князь не только солью назначил, но и суждено Реликту стать символом новым да значимым на Руси. Крепость для Реликта уже воздвигнута была и вчера его туда возвели с великим почётом. После всех церемоний мы с отцом думали воротиться в нашу родовую московскую усадьбу, а вскоре и в Ярославль, дом-родной, по которому я уж тосковал зело. Пока же – отдых и услада: где девы пригожие, где медвежья охота, где песни да мёд хмельной. Не спеша шли мы по улице. Дома жались друг к другу, дорога меж ними вилась змеёй. Старые дома рушались да засыпались, а поверх вырастали новые. Город высился, и каждый дом стоял крепостью малой, из брёвен да камней сложенный. Тут царствовал дух города древнего – тяжёлый, прелый, но родной – московский. В запахах его – и сырость, и известь, и сладь горячего хлеба. А ветер – всё тот же редкий гость – скользил меж крыш, гулял по черепице да шуршал пером голубиным. Впереди увидел небольшую школу магическую в избе на два яруса: на балконе юные слушали урок. Внутри избы им колдовать было не велено – дабы огнём да ветром разрушений не сотворили. Напротив, на мостовой, расселись холопы, наблюдали да отдыхали. Им колдовать строго возбранялось, только что наблюдать и могли. Шептались они меж собою, гадая, у кого из юнцов удастся заклинание. Остановились и мы посмотреть. Почувствовал внезапный ветерок. Принёс он аромат яблок да прохладу холмов – чуждый и неведомый здесь запах. Я понял: без волшебства не обошлось. Юнцы шалят на балконе. Добавят, бывало, молодые шутники, перца, и стоишь потом, чихаешь, как дурак. Издал я магический неслышимый людскому уху звук, выдохнул и произнёс всего одно магическое слово:

– Вѣтр-’-щитъ !

По жилам моим разлилась прохлада внутренней питательной живы, наполнила она горло звуком. Почувствовал, как кровь к лицу пришла, как приятное тепло струилось, струилось да текло с языка. И взмыла стена невидимая, сгущённая из воздуха, окружила меня и Бурушку моего косматого. Слово моё сплело оберег несокрушимый. Каждая буква была подобна тихому удару молота о наковальню, что высекал из воздуха щит ветра. Щит рябил да переливался. На мгновение передо мной вспыхнуло и слово на древнем магическом языке, глаголице нашей, что дарована была самими богами дабы правили мы мудро да жили в благодати. Вот оно, слово это чудесное: и простое, и древнее, и могущественное:

☩ⰂⰡⰕⰓ’ⰛⰉⰕⰟ

Слово сие быстро рассеялось, а ветерок юного мага столкнувшись с ним лишь обратился тонкими бабочками — яркими, будто живыми. Взмыли они ввысь, закружили и разлетелись по улице на радость ученикам. Дети и холопы смотрели, изумлённые чудом, и тянули ручки, дабы дотронуться. Оберег же растаял, а на душе стало веселее. Юноша, что вызвал ветер, смутился. Но я ему улыбнулся, и он улыбнулся мне в ответ. Кто-то из холопов прошептал на ухо другому: – Смотри! Он живу ведёт так чисто, что она сама рождает красоту! Услышал я это, но лишь усмехнулся. Посторонились холопы, я же ступил далее. Не всяк умел из воздуха создавать цвета. У иных колдовство черно-белым творится, ведь дабы цвет сложить надобны были познания особые. Бабочки тоже исчезли, растворились в воздухе, оставив свои краски лишь в памяти детей да холопов. Тут уж и на меня нахлынули воспоминания. Вспомнился мне вкус и запах яблок родных из дома нашего в Ярославле. Вспомнил матушкины знаменитые Сады. То была её гордость, её творение — особенные яблони, дающие не только плоды круглый год, но и хранящие воспоминания. Как они там сейчас? Хорошо ли за ними следят слуги наши? Разрослись поди пуще прежнего, разбежались по крышам усадьбы нашей. А ведь зима близко, и будут цвести они красками новыми. Будут ещё сильнее обнимать купола наши да башни силные. Корнями оплетать колонны, стелиться по стенам, устремляясь к Земле-Матушке. Ах, чудные-чудные наши Сады. Позади остались и школа магическая, и детвора уличная и медведь чужой, всё выглядывающий да выглядывающий с любопытством из щели окна. Так шёл я от дома к дому, с улицы на улицу ступал, двигаясь неспешно к цели своей. Опять лёгкий ветерок дыхнул позади – не тот, что молодь наколдовала, а иной, крадущийся. Будто кто-то невидимый пробежал по каменной мостовой за моею спиною. Почувствовал я взгляд чуждый, леденящий, да окинув взором площадь, никого подозрительного и не приметил. Улица-змея вела к священной площади. Сходились к ней пять улиц, и в центре возвышалась статуя Патриарха Мосоха, основателя древней Москвы. Седой, с обнажённым мечом, что вонзался в землю, да свитком в деснице. Высечен был он из магического камня: лицо его менялось, и каждый мог узреть черты предков своих. Был он и запретом, и обетом, и тайной. Ныне уж нет таких мастеров, что могут сложить подобный памятник. Истинный его лик забыт — и не должен быть восстановлен. Таков был закон: да не возгордится ни один род и не дерзнёт назваться сыном Мосоха. Потомками были все. Возле подножия сидел старик, седобородый, немощный, премудрый. Спрыгнул я с медведя, поклонился Мосоху, приложил руку ко лбу да поднял ладонь вверх. Подошёл к старцу. – Бо, говорят, увидишь ты затылок его – собирайся в гости к Велесу! К смерти скорой знаменье, – сказал старик, опёршись на палку. Водил он пальцами по воздуху, и крохотные золотые буквицы глаголицы всплывали и исчезали. – Говорил ли он с тобой? – спросил я. – Или повелел что? – Слушал он, – ответил старец сиплым, глухим голосом. «Потому и заклинания его так слабы – голос дряхлый, да не звучен», – подумал я. – Или, может, токмо вид делал, – добавил я. – Сказывают, прожил он восемь сотен лет, да и ушёл в Навь. Пресытился сей жизнью. А вам, старче, сколько хватило? – вопрошал я не без любопытства. – А мне и шестидесяти вдоволь. Знали предки наши, как жить в радость. А мы… – умолк он. Причмокнул старыми, сухими губами, облизал их и вновь прохрипел: – Магия исчезает. Попробовал нарисовать следующее заклинание, да дрогнула рука и вместо золотых букв глаголицы проскользнули лишь чёрные завитки да чёрточки и обратились пеплом. Пепел осыпался на мостовую и исчез. – Слабеет… Уходит… – выдохнул. – Почему? – старик вопросительно посмотрел на меня янтарными глазами, что не по себе мне даже стало. – Никто не знает… Он посмотрел отстранённо в глубь улицы-змеи. – Ты приходишь сюда, дабы узнать, коли настанет твой час в Навь отойти? Я уже кажется, видел тебя тут прежде, – сказал я. – Многие приходят. Да он молчит. Взором пронзает. Затылком не оборачивается. И всё ж смерть явится — когда и не чаял. Нет в старости мудрости, богатырь юный, есть только печа-а-аль, – протяжно сказал он. – Быть может, всё то – лишь сказ людской. Магия же — вот сила и явь. Твои заклинания истинны, мои – истинны, камень – истинны. Каждый видит, что положено ему. Слышит, что для его ушей предназначено. Не верую я, что дух Мосоха в этом камне. Оставил он нас. Також многие волхвы говорят ныне. Будь я патриархом я бы крепость воздвиг себе в Нави, да почивал там как великий, – пожал я плечами. Мысли о смерти мне не по нутру были. Не думал я о ней. Знал, что ещё многое предстоит мне и решил ехать далее. Сел на Бурушку, да двинулись. Но, отъехав, обернулся я всё ж. Старик всё сидел под сенью Мосоха и чертил в воздухе письмена. Магия и вправду слабела. Да только видно было, что не доводит ни одно заклинание до конца, ибо он просто был немощен и стар. Подумал я тогда, что не хочу дожить до тех дней, когда сила увянет, крепость духа да кулака ослабеет. Пуще же всего страшился я стать обузою, немощным старцем, что на попечении сыновей своих доживает век. Лучше пасть в бою, юность сохранив, с блеском в очах да с песнью звонкой на устах. Я тихо запел свою любимую былинку. Мы почти пришли. Завёл я Бурушку в медвежатник при корчме, отсыпал хозяину соли, а сам пошёл к тайному входу. Свернул с улицы и ступил в переулок мрачный.