Глава 10. Безмолвие и призраки прошлого

Тюрьма МАКУСА была лишена света и какого-либо ощущения времени. На самом нижнем уровне располагалась одиночная камера, в которой был заточён Геллерт Грин-де-Вальд. Застоявшийся воздух и ощущение сырости нельзя было убрать какой-либо магией. Отсутствие пространства и движения для Грин-де-Вальда было равносильно медленному увяданию. Но физический дискомфорт был лишь жалкой прелюдией. После неудачного допроса с применением гуманных методик пришли специалисты по ментальному воздействию и недовольно покачали головой, прощупав барьеры Грин-де-Вальда и не приблизившись к воспоминаниям того. В ход пошли психотропные зелья, которые, попадая в организм, обостряли чувство страха и вызывали состояние паранойи. Под воздействием препарата стены, пол и потолок камеры начали двигаться, со всех сторон на мага обрушились сотни голосов, шепчущих проклятия и пожелания смерти. Самым навязчивым образом была Энья Бершек. Она появлялась из мрака камеры живым воспоминанием. Перед глазами снова появлялась кладовая Дурмстранга, дверь открывалась и звучало растерянное: «Кажется, ошиблась дверью». Энья снова оседала на пол, лицо приобретало пепельный оттенок, губы посинели. Холод, исходящий от неё, пронизывал и Геллерта, заставляя того дрожать, будто в конвульсиях. Он сбился со счёта, сколько уже раз видел это воспоминание. Энья стояла с остекленевшими, ничего не выражающими глазами смотрела на него. Она не обвиняла. Бершек просто стояла напоминанием о случившемся и о том, как он называл её «досадной помехой» и «случайностью». — Где Ваша сеть, Грин-де-Вальд? Назовите имена, — голос следователя доносился до него, как сквозь толщу воды. — Где Грейвс? Он жив? Геллерт стискивал зубы, чувствуя, как тело покрывается потом и на лбу выступает испарина. В этот момент образ Эньи трескался, словно она была фарфоровой куклой, из многочисленных трещин начинал сочиться чёрный дым, сливающийся с его собственный тенью. Она окутывала его, обвивала, душила. В моменты, когда Грин-де-Вальда не мучили воспоминания из Годриковой Впадины, перед глазами вставали чёрные леса по правую сторону от реки Рейн. И там, возвышаясь над лесом, на зелёном склоне находилось родовое поместье Грин-де-Вальдов. Маленький светловолосый мальчик затаил дыхание, прильнув ухом к тяжёлой двери отцовского кабинета, откуда доносился крик. — Отдать? — раздался родной голос матери, но сейчас он был полон не ласки, а злости и обиды. — Ты говоришь о родной дочери, Геральд! Маргарет, её зовут Маргарет, а не... — Позор! — раздражённо прервал старший Грин-де-Вальд жену. — Она позор в этом доме! За триста лет в моём роду не было ни одного сквиба. Я отказываюсь верить, что в ней течёт моя кровь. Геллерт вжался в стену, он не понимал значения слова «сквиб», но по тону отца было ясно, что это что-то плохое, ужасное. — Она наша плоть и кровь, Геральд! Мальчик чуть сам не заплакал, услышав столько боли и слёз в голосе матери. — Мы можем отгородить её, — Верена Грин-де-Вальд начала искать выход, чтобы не отдавать дочь чужим людям. — Маргарет не будет появляться на приёмах, мы организуем только для неё Западное крыло, наймём хороших учителей... — Чтобы она росла как диковинный зверёк в этом доме? — перебил её Геральд. — Она не будет жить в этом доме. Рядом с моим сыном не будет расти неполноценная. Магглы не увидят в ней ничего странного, там её примут за свою. Так будет милосерднее. — Милосерднее? Для кого? Для тебя? — закричала Верена. — Это по-твоему милосердие? Бросить своё дитя на произвол судьбы? — Это не дитя, — уже не пытаясь церемониться, холодно отчеканил Грин-де-Вальд. — Это ошибка природы. Геллерт слышал, как мать обессилено опустилась в кресло, беззвучно плача. Мальчик, стараясь не наступать на скрипящие половицы, бросился к комнате сестры. Маргарет сидела на подоконнике, оперевшись лбом о холодное стекло. Она резко обернулась, услышав, как открывается дверь. Геллерт прищурился, видя покрасневшие глаза девочки. Маргарет торопливо смахнула слёзы, улыбаясь брату. — Ты чего? — спросила она сиплым голосом. — Уже же поздно. — Просто... — растерянно прошептал Геллерт, не зная, что сказать. Он смотрел на неё и понимал, что, возможно, больше никогда не увидит Маргарет. Внутри клокотал ужас, а что тогда защищает его? Дар? Способность творить магию? Это единственное, что спасает его от участи сестры? Грин-де-Вальд вздрогнул, будто его окатили холодной водой. Тяжело дыша, он осел на пол. «Маргарет? — Геллерт тщетно рылся в закоулках памяти, пытаясь найти подтверждение странному воспоминаю. — Эта девочка действительно существовала? Или это игра больного воображения и проклятого зелья?» Психотропные вещества ломали, заставляли пройтись по самым тёмным уголкам памяти. Пытаясь выстроить хоть какую-то защиту от навязчивых кошмаров, Грин-де-Вальд инстинктивно ухватился за самое яркое и светлое, что у него было. Он зажмурился, отбросил прочь образы Эньи и холодных стен, и всем существом попытался погрузиться в то единственное лето в Годриковой Впадине. Сначала это работало. Геллерт ощутил под ладонями не холодный камень пола, а колючую, сухую траву на склоне холма. В ноздри ударил густой, пьянящий аромат цветущих полей и нагретой солнцем хвои. Жужжание шмелей и далёкий шум реки убаюкивали. И рядом оказался Альбус. Они лежали на спине в траве, плечом к плечу, глядя на проплывающие облака и споря до хрипоты о прочитанном. Слова лились рекой, в голосе Дамблдора не было даже намёка на упрёк. Он продолжал смотреть на Геллерта с восторгом. Грин-де-Вальд вспомнил ощущение лёгкости, когда рядом был единственный человек, видящий тот же самый, прекрасный мир, которого так хотел добиться Геллерт. Он вспомнил вес медальона с капельками крови на своей шее, тепло живой связи. Тихие вечера в доме Батильды были полны моментов, когда они, уставшие от споров, сидели за одним столом, и их колени касались под скатертью. В воздухе витали запахи: старого пергамента, яблочного пирога и воска от свечи. Они перебрасывались записками, покрывая поля книг формулами и забавными карикатурами на глупых политиков, из-за чего Альбус тихо смеялся. На миг, очень короткий миг, это сработало. Свет воспоминания отогнал мрак камеры. Он почти почувствовал тепло. Но яд зелья и глубоко запрятанная, старая, не заживающая рана сделали своё дело. Идиллия стала идти рябью и чернеть. Тёплый солнечный свет на холме стал резким, выбеленным, болезненным. Аромат цветов смешался со сладковатым запахом гниющей листвы. А голос Альбуса в их спорах вдруг приобрёл тревожные нотки. «А что же с теми, кто не захочет? — вдруг прозвучало в памяти не его юный друг, а более зрелый, уважаемый преподаватель Хогвартса. — Что с теми, кого твой новый мир сотрёт?» И вот уже перед его внутренним взором был противник. Альбус стоял не рядом, а напротив. Его лицо было искажено ужасом и отвращением — тем самым выражением, которое Геллерт увидел в день, когда всё рухнуло. Воспоминание о клятве на крови стало пыткой: медальон на шее раскалился докрасна и жёг кожу, а кровь начала сочиться с рук бурлящими ручьями, растекаясь по полу камеры тёмной, липкой лужей. Самые нежные моменты превращались в самые болезненные. Тихий смех Альбуса превратился в сдавленный стон Аберфорта, который где-то там, в глубине искажённого воспоминания, рыдал над бездыханным телом сестры. «Ты видишь? — звучало эхом в его черепе. — Это и есть твоё «великое благо»? Это цена твоего мира?» Альбус в этих видениях стал главным обвинителем, чей безмолвный, полный страха и разочарования взгляд разрывал на части лучше любых заклинаний менталистов МАКУСА. В момент, когда показалось, что он окончательно сходит с ума, Геллерт заставил себя вспомнить тот самый чернильный призрак и переписку на страницах блокнота. Перед глазами снова мелькал образ таинственной собеседницы в тускло освещённом конце коридора Дурмстранга. В нос ударил запах книжной пыли и чернил. Он снова находился в библиотеке Дурмстранга, что-то с невероятной скоростью расписывал в блокноте, чтобы в скором времени получить ответ от своей собеседницы. Ощущения были настолько яркими, что Геллерт мог почувствовать на кончиках пальцев шероховатость пожелтевших страниц. Легко возвышаться над толпой, когда у тебя есть крылья... Внутри снова клокотал азарт, заставляющий ум трезво мыслить, жгучее желание доказать, переубедить в чём-то сгоняло безумный морок. Грин-де-Вальд выстраивал кусочки переписки вокруг своего разума, чтобы окончательно не сойти с ума. Геллерт всегда считал её мышление вызовом своему мировоззрению, но, оказавшись в клетке, он находил в её аргументах спокойствие и долгожданную тишину после сотен голосов, что изматывали его изо дня в день. Менталисты, думая, что зелье ослабило Грин-де-Вальда настолько, что можно было легко проникнуть в его разум, снова возобновили сеансы, направленные на получение воспоминаний преступника. Геллерт перестал сопротивляться, вместо этого начав выстраивать в сознании многоуровневые лабиринты. Он подсовывал им яркие, но абсолютно ложные воспоминания: встречи в несуществующих тавернах, лица, сотканные из воображения, ненастоящие планы. Геллерт Грин-де-Вальд принял позицию наблюдателя, стараясь понять каждого тюремщика, который приходил следить за ним. С каждым он работал по-разному: с кем-то маг долго разговаривал, некоторым был нужен правильный взгляд и жест. Эффект был незамедлительным: между охранников поползли слухи. — Он не такой, как о нём говорят... — А что, если он прав? — Мы могли бы жить лучше... После попытки одного из тюремщиков открыть камеру, чтобы освободить Грин-де-Вальда, до Серафины Пиквери дошёл отчёт о чрезмерной убедительности тёмного мага. Злость сменилась ужасом, Грин-де-Вальд превращал лучших блюстителей правопорядка в своих сторонников и почитателей. На закрытом совещании в узком кругу лиц было принято решение лишить Геллерта Грин-де-Вальда своего единственного оружия в стенах камеры — языка. Грубой силой двое мракоборцев его сковали и обездвижили, пока третий запрокинул голову Грин-де-Вальда и сунул в рот острые металлические щипцы с горящими красным светом лезвиями. Во рту появился солоноватый, металлический привкус, прежде чем колдомедик остановил кровотечение. Это было величайшее унижение и... Признание его силы. Их пугала даже его речь. Они лишили его языка, чтобы он, Геллерт Грин-де-Вальд, не смог говорить. Всё изменилось, когда тюрьму посетил Абернэти, типичный клерк из МАКУСА, с целью инспекционной проверки. Играя роль Персиваля Грейвса, Грин-де-Вальд начал заранее продумывать план на случай провала. Абернэти был из тех людей, кто, получив определённую должность, пытался показать свою власть, но на деле был невзрачным винтиком системы. — Это отчёт по магическим аномалиям? — спросил Персиваль-Геллерт, принимая в руки толстую папку. — Да, мистер Грейвс, — послушно отозвался Абернэти. — Ваш серьёзный подход и внимание к деталям впечатляют. Жаль, что другие вышестоящие лица не замечают Вашего усердия. Грин-де-Вальд из раза в раз незаметно хвалил Абернэти и делал акцент на несправедливости существующей системы, сея сомнения в разуме клерка. Геллерт увидел его случайно через узкое окошко в двери рядом с охранниками. Их взгляды встретились. Грин-де-Вальд смотрел выжидающе, но без мольбы и немого зова о помощи. Через месяц, в день транспортировки, Абернэти занял место Геллерта Грин-де-Вальда.