Глава 33. Когда молчат звёзды

Кристиан стоял перед зеркалом в своих покоях и смотрел на отражение с таким выражением лица, будто видел себя впервые. А может и вовсе надеялся, что отражение подскажет ему, что он забыл? Вода из кувшина давно остыла, но Солберг всё равно продолжал с ожесточением умываться,словно это могло смыть накопленную за эти дни усталость или немного приоткрыть завесу тайны прошлой ночи. Полотенце, впитавшее влагу, висело теперь на спинке кресла. Кристиан склонился над небольшим тазом, глядя на расходящиеся круги, — с намоченной рубашки срывались капли воды. Ощущение противной, липкой пустоты не уходило. Невена сказала, что Катрин приходила. Приходила. К нему. Ночью. Он остановился, оперевшись плечом о дверку платяного шкафа и обвёл взглядом комнату. На каминной полке до сих пор стояла недопитая бутылка бурбона. Дорогого, между прочим. Даже в хмельном забытье чувствовался насыщенный вкус ванили и чего-то древесного. Несмотря на это, Кристиан поморщился. — О чём я с ней говорил? — прошептал Солберг хрипло. Норвежец прикрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь туман сознания. Перед внутренним взором всплывали обрывки: прохладный воздух, пляшущее пламя камина, стук в дверь. Он тогда едва открыл замок и подумал, что это домовые вызвали Невену, чтобы та прочитала ему нотацию. Он открыл. А там… Сердце Кристиана пропустило удар, когда он вспомнил её силуэт в дверном проёме. Строгий, прямой, залитый лунным светом из коридорного окна. Она была в тёмно-зелёном платье, волосы распущены — непривычно, обычно она собирала их в строгую причёску. Но он помнил только силуэт. Лицо… — Не помню, — выдохнул Кристиан с отчаянием. — Мерлин, я не помню её лица в тот момент! Он ударил кулаком по подоконнику, но ничего, кроме саднящих ощущений, ему это не принесло. Солберг снял мокроватую рубашку и накинул свежую, сухую. Кристиан застегнул пуговицы дрожащими пальцами, надел жилет, но сюртук отбросил в сторону. Всё равно никуда не пойдёт. Пока не вспомнит. Солберг сел в кресло у камина, где ещё тлели угли, и уставился на огонь. Воспоминания возвращались обрывками его собственных фраз. Он говорил. Много. Сбивчиво. Она молчала. Или почти молчала. — Я не хотел, чтобы Вы видели меня таким... Кажется, это сказал я, — выдохнул маг. — Ну, конечно же, я. Не она ведь была полумёртвом состоянии. О Боги! А она ответила: «Почему?» Или не ответила? Нет, ответила. Что-то про то, что устала. Или про то, что… Кристиан сжал виски ладонями. Перед глазами всплыла картинка: она стоит у двери, он приближается. И пауза. Долгая, тягучая пауза, когда они смотрели друг на друга. Нет, не смотрели. Он смотрел. Она — нет. Или смотрела? — Она не смотрела на меня, — прошептал Солберг, и эта мысль вдруг стала самой чёткой, самой болезненной. — Всё время отводила взгляд. В сторону. На пол. На дверь. Куда угодно, только не на меня. Солберг вспомнил. Точно. Она не смотрела. Он пытался поймать её взгляд, наклонялся, приближался — она отворачивалась или смотрела мимо, сквозь него, будто его не существовало. — Вы пьяны, — сказала она. Дважды. Или трижды? Голос был ровный, почти безразличный, но Кристиану сейчас, на трезвую голову, почудилось в этом голосе что-то ещё. Напряжение. Страх? Нет, Катрин не боится. Раздражение? Возможно. Но могло быть и другое. «Я не просил Вас думать обо мне». Он сказал это? Или только подумал? Кристиан провёл рукой по лицу. Вспомнилось, как он коснулся её руки — кажется, хотел взять за запястье, но она отдёрнула. И как он наклонился к ней, совсем близко, почти коснулся губами виска. — Боже, какой идиот! А потом она ушла, — закончил Кристиан вслух. — Хлопнула дверью. Или нет? Не помню. Маг откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. На душе скребли кошки. Невена сказала, что Катрин выглядела ужасно за завтраком. Бледная, растерянная. Смотрела на пустое место. «Значит, не всё равно, — подумал Кристиан с надеждой, но тут же закралось сомнение. — Или просто устала от моего идиотского поведения и решила напрямую всё высказать... А там я... Вусмерть...» Нужно было что-то делать. Идти к ней. Объясниться. Извиниться за пьяный бред. Но что он скажет? «Простите, мадемуазель Леконт, я был пьян и несуразен, а Вы, кажется, приходили, но я почти ничего не помню, кроме того, что Вы не хотели смотреть на меня?» — Я бы тоже не хотел смотреть на себя в тот момент... Проклятье... Солберг представил её ледяной взгляд и поёжился. — Нет, — сказал он себе. — Сначала нужно вспомнить. Всё. Каждое слово. Кристиан закрыл глаза и провалился в полузабытьё, пытаясь выудить из тумана хоть ещё один отрывок разговора. И вдруг всплыло: «Я бы подарил лучше. Не просто красивые камни, а что-то настоящее. Часть себя». — Я сказал ей это? — прошептал Кристиан со смесью ужаса и восторга. — Сказал. И про подарок. И про то, что тот, кто подарил серьги, — идиот, потому что не понимает, какая она на самом деле. Или не так? Мерлин, я же мог наговорить такого… Кристиан резко встал, подошёл к столу, взял в руки графин и сделал глоток прямо из него. Воды. Только воды. — Нужно идти, — сказал норвежец, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Нужно просто подойти и принести извинения. А там будь что будет. Он посмотрел в окно. Солнце клонилось к закату, окрашивая горы в багрянец. Скоро ужин. Катрин будет там. Кристиан провёл рукой по волосам, пытаясь придать им более-менее приличный вид. В зеркале отражался бледный, осунувшийся мужчина с лихорадочным блеском в зелёных глазах. — Идиот, — сказал норвежец своему отражению. — Абсолютный идиот. Но ты хотя бы попытаешься. Посреди комнаты появился Кош. — Господин Кристиан, — сказал домовой строго. — Княгиня велела передать, что если Вы не придёте в сознание к ужину, она собственноручно притащит вас в Малый зал и привяжет к стулу. Кристиан выдохнул — и почувствовал, как напряжение отпускает, уступая место горькому облегчению. — Скажи Ледышке, что я в порядке, — сказал Кристиан, устало кивая. — И что… я всё понял. Кузя подозрительно прищурился, но ничего не сказал, только кивнул и исчез с тихим хлопком. Кристиан снова подошёл к зеркалу и посмотрел на своё отражение. — Вечером, — сказал он себе. — После ужина. Или вместо ужина. Я подойду к ней и скажу... Мадемуазель Леконт, мне нужно с Вами поговорить. Это важно... А там… будь что будет. Он взял гребень, кое-как привёл волосы в порядок, всё-таки надел синий сюртук с чёрными вставками, чтобы выглядеть как в старые добрые времена. — Ты справишься, Солберг, — сказал он себе с неуверенной усмешкой. — Ты всегда справлялся. А если нет — Невена тебя прикончит. И это будет даже страшнее, чем отказ Катрин. Хотя... Нет... Не страшнее... Солберг усмехнулся собственной шутке и вышел в коридор. Время до ужина тянулось бесконечно.

***

Грин-де-Вальд не помнил, сколько времени простоял в Малой библиотеке после того, как дверь за Еленой закрылась. Минуты? Часы? Он смотрел на пустой проём, но продолжал видеть лицо девочки, которая смотрела на него без тени страха. «Вы не такой, каким себя показываете». Он усмехнулся уголком губ — горько, нервно — и провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть эту усмешку. — Какая она, — произнёс Грин-де-Вальд вслух, и голос прозвучал глухо в тишине библиотеки. — Сквиб. Совсем без магии. А смотрит так, будто это я перед ней — ничтожество. Маг медленно прошёл между стеллажами, остановился у высокого окна, за которым уже сгущались сумерки. Горы на горизонте темнели, превращаясь в чёрные силуэты на фоне багрового заката. Мысли возвращались к разговору снова и снова. — В моём мире, — повторил Геллерт шёпотом. Его мир. Мир, где магия превыше всего, где сила определяет право, где слабые служат сильным, а те, кто не может колдовать, — всего лишь ошибка природы, которую нужно либо использовать, либо отсеять. Он строил этот мир десятилетиями, проверял каждую идею на прочность, убеждал себя, что это единственно правильный путь. Ради великого блага. Ради свободы магов. Ради того, чтобы никто больше не прятался, не боялся, не унижался перед магглами. «А сквибы? Куда денешь их?» Геллерт сжал подоконник так, что костяшки побелели. — Никуда, — ответил он пустоте. — Вы будете служить. Будете работать. Будете знать своё место. Но перед глазами всё равно стояло её лицо. Елена не создана для того, чтобы служить. Она создана для того, чтобы... чтобы что? Читать книги? Рисовать карты? Смотреть на звёзды и верить, что магия — не главное? «Вы боитесь, что он Вас изменит?» — Я ничего не боюсь, — повторил он, как заклинание. — Почему я не могу просто назвать её ошибкой? Потому что она умна. Потому что она смела. Потому что она — дочь Невены, а Невену он... уважал. Ценил. Хотел видеть рядом не как вассала, а как равную. Он оттолкнулся от окна и зашагал по библиотеке, не глядя на книги. Шаги гулко отдавались от каменных плит, разгоняя тишину. Почему Тертеры скрывали Елену? Теперь это казалось очевидным. В мире, где магия определяет всё, сквиб — позор. Особенно в древнем роде, который гордится своей историей и силой. Елену прятали не потому, что она была больна или слаба — она была здорова, умна, даже красива. Её прятали, потому что её существование ставило под сомнение ценность самого рода. «Ошибка природы», — мысленно повторил Геллерт слова, которые сам же когда-то написал в одном из манифестов. Теперь они звучали иначе. Пусто. Бессмысленно. Он остановился у стеллажа, провёл пальцами по корешкам фолиантов. Кожа, позолота, пыль. Всё как всегда. — На пути всегда будут сомнения, — произнёс он твёрдо, возвращая себе голос лидера, пророка, мага, который не имеет права на слабость. — И преграды. Важно не сворачивать. Важно помнить, ради чего всё это. Ради чего? Он не ответил себе. Потому что ответ, который пришёл на ум, был слишком простым — и слишком чуждым его философии. Ради того, чтобы такие, как Елена, не боялись. Но ведь в его мире они должны бояться. Должны знать своё место. Должны... быть полезными. А Елена не будет полезной. Она будет спорить, доказывать, бунтовать. Или сломается. Мысль о сломленной Елене, о её потухших глазах, о том, как она перестаёт рисовать свои карты и читать книги о русалках, — эта мысль вызвала у Геллерта глухое, непрошеное раздражение. — Это не моя забота. Маг посмотрел на часы, висящие над дверью библиотеки. До ужина оставался час. Нужно было возвращаться в свои покои, переодеваться, приводить мысли в порядок. Встречаться с Велизаром, который, наверное, уже протрезвел и теперь будет рассыпаться в извинениях. Смотреть на Невену, зная, что её дочь — сквиб. «Как она будет смотреть на меня? — подумал Геллерт. — С тем же холодным спокойствием? Или с ужасом, если поймёт, что я знаю?» Он не был уверен, что хочет знать ответ. Грин-де-Вальд вышел из библиотеки и медленно направился по коридору. Мысли всё ещё крутились вокруг Елены. «Вы не причините мне вреда. Я знаю». — Откуда такая уверенность, девочка? — прошептал он, сворачивая в свою галерею. — Ты меня совсем не знаешь. Но она знала или чувствовала. И это было хуже любого обвинения. Потому что если беззащитный ребёнок видит в нём не монстра, а просто... человека, который не станет убивать детей, — значит, его маска не так прочна, как он думал. «Вы не такой, каким себя показываете». Он остановился перед дверью своих покоев, положил ладонь на холодный металл ручки. В голове вдруг всплыл образ Невены — не княгини Тертер, холодной и неприступной, а той Невены, которая стояла у окна в библиотеке, уставшая и растерянная. И той, которая играла с ним в бильярд, позволяя себе слабость и улыбку. «Она защищает дочь, — понял Геллерт. — Любой ценой. Даже ценой собственного счастья». Вот почему она отказывалась от его предложений, от союза, от... него самого. Потому что в её мире Елена была важнее политики, важнее власти, важнее любых идеалов. И он, Геллерт Грин-де-Вальд, не мог дать ей того, в чём она нуждалась — безопасности для ребёнка, который по его законам не имел права на существование. — Ирония, — произнёс он, толкая дверь. — Мне нужна Невена, а ей нужен мир, в котором её дочь не будет изгоем. Этот мир не похож на мой. Он вошёл в комнату, зажёг свечи взмахом палочки, прошёл к зеркалу. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — только разноцветные глаза горели странным, лихорадочным огнём. «Что, если я ошибаюсь?» — мелькнула крамольная мысль. Он отогнал её почти сразу, как надоедливую муху. Не имеет права. Не может позволить себе сомневаться. Слишком многое поставлено на кон. — На пути всегда будут сомнения. И преграды. Важно придерживаться плана. Важно не сворачивать. Это пройдёт, — сказал сам себе маг. — Она всего лишь ребёнок. Один ребёнок не может пошатнуть то, что строилось десятилетиями. И всё же что-то не давало Грин-де-Вальду покоя, снова и снова повергая того в сомнения. — До ужина полчаса, — произнёс Геллерт, поправляя манжеты. — Нужно идти. Грин-де-Вальд вышел в коридор, и его шаги снова зазвучали ровно и уверенно. Но где-то глубоко, на дне сознания, засела мысль, которую он не мог вытравить: «Если я прав — Елена должна исчезнуть. Если я прав — Невена никогда не будет моей союзницей. Если я прав — я потеряю единственного человека, который стоит всех моих побед». Он не знал, что страшнее — быть правым или ошибаться.

***

Гостиная в личных покоях Велизара Тертера была залита мягким светом хрустальных люстр, которые отражались в позолоченных рамах картин и полированной поверхности стола из тёмного дерева. Князь сидел в глубоком кресле с высокой спинкой, прижимая ко лбу мокрое полотенце, пропитанное настойкой из зверобоя — средство от похмелья, которое домовые подавали ему не в первый и далеко не в последний раз. Он выглядел отвратительно. Одутловатое лицо с мешками под глазами, влажная, нездоровая бледность, руки, которые слегка подрагивали, когда он подносил к губам чашку с горячим отваром. Камзол был расстёгнут, рубашка под ним помята — князь даже не удосужился привести себя в порядок после того, как наконец-то смог подняться с кровати. Невена сидела напротив, в кресле чуть поодаль, выпрямив спину и сложив руки на коленях. На ней было строгое серое платье с высоким воротником, волосы уложены в тугой узел на затылке. Она смотрела на мужа с привычным выражением равнодушия, хотя внутри всё кипело от раздражения. — Что происходило сегодня? — спросил Велизар сипло, отставляя чашку на столик. — Докладывали ли что-то важное? Геллерт... он не выражал недовольства? — Всё в порядке, — ответила Невена ровно. — Переговоры идут по плану. Грин-де-Вальд провёл большую часть дня в библиотеке. Твоё отсутствие никто особо не заметил. — Что значит — не заметили? — князь поморщился. — Я — хозяин этого замка! Моё присутствие... — Твоё присутствие, — перебила Невена, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая насмешка, — сегодня свелось бы к тому, чтобы краснеть за вчерашнее. Поверь, так лучше. Велизар открыл было рот, чтобы возразить, но потом передумал. Он и сам помнил, что вчера перебрал лишнего. Не помнил — что именно говорил, но чувствовал, что ничего хорошего. — Геллерт не высказывал претензий? — осторожно уточнил Тертер. — Геллерт — дипломат, — ответила Невена, отводя взгляд к окну, где уже сгущались сумерки. — Он не станет обсуждать поведение хозяина в доме этого самого хозяина. Это было бы... неловко. Князь кивнул, успокоенный, и снова взялся за полотенце. Невена молчала, глядя на пляшущие в камине языки пламени. Тишина затягивалась, становилась тяжёлой, но она не спешила её нарушать. — А что Елена? — спросил вдруг Велизар, и в его голосе прозвучало что-то вроде ленивого любопытства. — Не высовывалась? Гости её не видели? Невена замерла. Пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались. — Елена не доставляет хлопот, — ответила ведьма ровно, хотя внутри всё оборвалось. — Она сидит в башне. Читает. Рисует. Никто её не беспокоит. — И правильно, — кивнул князь, поправляя полотенце. — Нечего лишний раз показываться. Только вопросы лишние будут. Хорошо хоть Грин-де-Вальд не в курсе. Представляешь, что было бы, если б он узнал, что в замке Тертеров живёт сквиб? Невена медленно выдохнула. Внутри закипала ярость, которую она годами училась сдерживать. Но сегодня, после разговора с Кристианом, после всех этих дней напряжения, сдерживаться становилось труднее. — Елена — твоя дочь, — сказала княгиня почти шёпотом. — Моя дочь? — Велизар хмыкнул, откидывая полотенце на столик. — Моя дочь не может колдовать. Моя дочь — это брак по расчёту с семьёй, которая оказалась дрянной. Если бы не ты, я бы давно... — Что? — Невена подняла голову, и в её глазах вспыхнул гнев. — Что бы ты сделал, Велизар? Выгнал бы? Запер в подвале, как делают некоторые «древние и благородные» роды, когда им стыдно за своих детей? Князь поперхнулся, не ожидая такого напора. — Да как ты смеешь... — Я смею, — перебила Невена. — Потому что Елена — моя дочь. Потому что она умнее, добрее и смелее тех, кто считает себя вправе судить её за то, в чём она не виновата. Ты хоть раз спросил её, как у неё дела? Хоть раз поинтересовался, чем она увлекается, что читает, о чём мечтает? — Она — сквиб, — повторил Велизар, словно это объясняло всё. — Она — человек, — отрезала княгиня. — И если для тебя это ничего не значит, то ты... Тертер запнулась, подбирая слово, но потом махнула рукой. — Впрочем, неважно. Я давно перестала ждать от тебя человеческого отношения. Ведьма встала, поправила юбку и выпрямилась, напоминая натянутую струну. — Я сейчас пойду к дочери. А ты, если позволишь совет, — голос Невены понизился до угрожающего шёпота, — займись переговорами. И не смей даже произносить имя Елены, оскверняя его своим ядом. Иначе я найду способ сделать так, чтобы ты пожалел обо всех сказанных тобой словах. Велизар смотрел на неё с открытым ртом. Он привык к её холодной покорности, к тому, что она исполняет обязанности жены и хозяйки, не переча и не споря. Эта Невена была ему плохо знакома. — Ты... — начал он, не зная, что сказать. — Я — мать, — закончила за него Невена. — И это единственное, что имеет значение. Княгиня развернулась и вышла из гостиной, плотно притворив за собой дверь. В коридоре, оставшись одна, княгиня Тертер прислонилась к холодной каменной стене и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали то ли от гнева, то ли от страха. А может и вовсе от облегчения, что наконец-то высказала всё. — Глупо, — прошептала Невена, приходя в себя. — Очень глупо. Теперь он будет зол. Но... Она открыла глаза. В конце коридора горела лампа, отбрасывая тёплый круг света на каменные плиты. — Но я больше не могу молчать. И, расправив плечи, Невена направилась к лестнице, ведущей наверх — туда, где в башне, среди звёздных карт и книг о русалках, её ждала дочь. Единственная, ради кого стоило жить и бороться... и даже перечить самому страшному магу Европы.

***

Геллерт сидел за письменным столом в своих апартаментах, но перо застыло в пальцах, не касаясь пергамента. Чернила уже высохли на кончике, образовав тёмную блестящую каплю, готовую упасть на безупречную поверхность листа. «Сквиб». Слово жгло изнутри. Он повторял его мысленно десятки раз, надеясь, что привычка притупит остроту, но каждый раз оно вонзалось всё глубже. «Дочь Невены — сквиб». Грин-де-Вальд резко опустил перо, и капля чернил всё же сорвалась, расплывшись кляксой на краю пергамента. Он поморщился, щелчком пальцев заставил пятно исчезнуть и взялся за перо снова. Ответ князю Мирасскому требовал взвешенных формулировок — тот был стар, опытен и не терпел пустых обещаний. Но мысли упрямо возвращались к тому, что не имело никакого отношения к политике. Геллерт продиктовал абзац о совместных экономических проектах, заставив перо двигаться ровно и уверенно. Но перед глазами стояло лицо Елены с той самой проницательностью, которой не должно быть у двенадцатилетней девочки. Он стиснул зубы так, что заныла челюсть. — Откуда такая уверенность? — прошептал Грин-де-Вальд в полумрак комнаты. Ответа не было. Только потрескивание свечей и крик ворона, ожидающего на подоконнике, пока маг закончит письмо. Геллерт взял чистый лист и начал заново о союзе, поддержке, о том, что новый мир неизбежен, а те, кто встанет на его сторону вовремя, получат всё. Те, кто опоздает — ничего. Он писал, выверяя каждое слово, но где-то на краю сознания продолжала пульсировать одна и та же мысль: «В моём мире ей не место». И чем больше он убеждал себя в этом, тем сильнее становилось чувство, похожее на… неуверенность. Стыд? Абсурд. Он никогда не стыдился своих убеждений. Они были выстраданы, выверены, подтверждены многолетними наблюдениями и размышлениями. Магия — это дар. Дар, который отличает высших от низших. Те, у кого нет дара, не могут быть равны тем, у кого он есть. Геллерт поставил подпись, свернул пергамент и запечатал его сургучом с фамильной печатью — Эрлкёниг. Ворон за окном нетерпеливо каркнул, царапнул когтями по подоконнику. — Возьми, — сказал маг, протягивая письмо. Птица схватила его клювом, взмыла в вечернее небо и исчезла среди тёмных облаков. Маг остался у окна, глядя, как последние отблески заката угасают за гребнями Родоп, прохладный ветер трепал платиновые волосы. «Пока я нахожусь в этих стенах, она в безопасности», — вспомнил Грин-де-Вальд свои слова во время одного из разговоров с Невеной. И сдержал слово. Никто из его людей не знал. Ни Винда, ни Катрин, ни близнецы, ни Вендт. Он распорядился, чтобы сторонники чтили волю хозяйки замка и не позволяли себе забредать дальше, чем следовало. Особенно в ту часть, где как раз была комната Елены. Даже себе он не мог до конца объяснить, почему. Обычно он использовал любые слабости противника или союзника. В голове неизменно гудело: «Вы не такой, каким пытаетесь казаться». — Девочка, — прошептал Грин-де-Вальд с горькой усмешкой. — Если бы ты знала, какой я на самом деле… ты бы смотрела на меня иначе. Он отошёл от окна, бросил взгляд в зеркало. Из отражения смотрел человек с разноцветными глазами — один голубой, как лёд, другой тёмный, напоминающий саму бездну. Человек, который не спал ночами, строя планы на десятилетия вперёд. Человек, который убивал, предавал, манипулировал — и считал это необходимым злом ради великого блага. Геллерт поправил манжеты, одёрнул сюртук, провёл рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь. Рука коснулась дверной ручки.  Геллерт Грин-де-Вальд направился в Малый зал — туда, где его уже ждали.

***

Невена нашла Кристиана там, где не ожидала — в башне у Елены. Тертер почему-то была уверена, что норвежец теперь соизволит появиться только на ужине и то сразу ретируется, гонимый чувством стыда. Но Солбергу что-то ударило в голову, и ведьма искренне надеялась, что это был не алкоголь, а просто очередная жажда приключений. Елена сидела на подоконнике, обложившись звёздными картами, а норвежец стоял перед ней вполоборота, терпеливо выслушивая её комментарии. — Нет, — сказала юная Тертер, качая головой с видом строжайшего критика. — Этот сюртук, дядя Кристиан, ужасен. Глубокий синий с чёрным? Ты что, на похороны собрался? Или на дуэль? Хотя на дуэль даже хуже, потому что противник тебя похоронит ещё до начала схватки. — Звёздочка, я… — Молчи, — перебила Елена, спрыгивая с подоконника и подходя ближе. Она окинула Кристиана взглядом с ног до головы, прищурилась, обошла вокруг. — А вот этот!   Девочка ткнула пальцем в сюртук винного цвета с золотой вышивкой, который висел на спинке стула. Кристиан принёс с собой несколько вариантов, ибо без мнения со стороны рисковал превзойти Велизара. — Вполне ничего. И галстук… Нет, никакого галстука. Расстегни верхнюю пуговицу, как будто тебе немного душно. — Елена, ты гений, — выдохнул Кристиан, хватаясь за выбранный наряд. — Я знаю, — девочка довольно улыбнулась. — А теперь иди отсюда. Ты мне читать мешаешь. Невена скептически приподняла бровь, переводя взгляд на Кристиана. — А ты что здесь делаешь? Солберг виновато пожал плечами, застёгивая пуговицы сюртука. — Совещался. С человеком, у которого поистине блестящий вкус. — Лесть? — хмыкнула Елена. — Не поможет. Иди уже, иди. А то опоздаешь, и мадемуазель Леконт подумает, что ты снова запил. Кристиан вздрогнул, и его лицо мгновенно утратило всякое подобие спокойствия. Бледность, выступившая на щеках, сделала его похожим на приведение. — Мерлин, — прошептал он, хватаясь за косяк. — Катрин. Ужин. Она будет там. А я… я не… Невена вздохнула и, прошептав дочери одними губами «Зайду после ужина», подхватила Солберга под локоть и вытащила в коридор, оставив Елену одну. — Не раскисай, — сказала княгиня, когда дверь в башню закрылась. — Ты три дня не появлялся, все уже привыкли к твоему отсутствию. Сегодня придёшь и дело с концом. — Ледышка, — Кристиан посмотрел на неё с таким отчаянием, что Невена едва не рассмеялась. — Я ничего не помню. Совсем. Что я ей говорил? Ладно, что-то помню. Но а вдруг это не то? Что она мне отвечала? А вдруг я наговорил такого, что она теперь прикончит меня на месте? Или, хуже того, будет смотреть с жалостью? — Тогда не давай ей повода для жалости, — отрезала Невена, увлекая его за собой по коридору. — Держись прямо, говори спокойно, не лезь с объятиями. И, ради Мерлина, не начинай пить до того, как извинишься. Они шли быстро — Невена знала, что до ужина осталось меньше десяти минут, и нужно было успеть занять свои места, не привлекая лишнего внимания. Кристиан послушно шагал рядом, но вид у него был такой, словно его вели на эшафот. — А вдруг она не придёт? — спросил норвежец, когда они свернули в главную галерею. — Вдруг решит пропустить ужин, чтобы не видеть меня? — Придёт, — уверенно сказала Невена. — Во-первых, Геллерт не одобрит отсутствия одного из ключевых членов свиты. А во-вторых… она приходила к тебе ночью, Кристиан. Не забывай. Если бы ей было всё равно, она не пришла бы. Солберг замолчал, переваривая эту мысль. До Малого зала оставалось пройти ещё один коридор, и Невена вдруг остановилась, поворачиваясь к нему лицом. — Посмотри на себя, — сказала она, чуть отступив, чтобы оценить результат. — Волосы в порядке, сюртук сидит хорошо, пуговица не болтается… Ты выглядишь как человек, а не тот, кто три дня заливал своё горе бурбоном. Это уже половина успеха. — А вторая половина? — сглотнул Кристиан. — Вторая половина — твоя совесть. Извинись. За то, что исчез. За то, что был пьян и, возможно, наговорил лишнего. Скажи, что это больше не повторится, — Невена чуть улыбнулась. — А если она меня пошлёт? — Тогда ты хотя бы попытался, — пожала плечами княгиня. — И это будет лучше, чем прятаться по углам и пить в одиночестве. Кристиан шумно выдохнул, провёл рукой по лицу, потом одёрнул сюртук. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе впервые за день прозвучала решимость. — Я сделаю это. Прямо после ужина. Или во время. Или перед… Ладно, разберусь на месте. — Вот и славно, — Невена взяла его под руку и потянула вперёд. — А теперь идём. Опоздания не любят ни женщины, ни страшные тёмные маги. Она толкнула дверь Малого зала, и они вошли в освещённое сотнями свечей пространство, где за длинным столом уже собирались гости. Кристиан, не глядя по сторонам, направился к своему месту — рядом с пустующим стулом, на котором лежала аккуратно сложенная салфетка. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но он заставил себя улыбнуться и кивнуть Винде Розье. Невена скользнула к своему месту — рядом с креслом Велизара, который уже сидел во главе стола, выпрямившись, но с трудом. Князь был бледен, под глазами залегли глубокие тени, руки слегка подрагивали, когда он поправлял салфетку. Однако он нашёл в себе силы присутствовать — видимо, после утреннего разговора с женой понял, что лучше не демонстрировать слабость перед гостем. Камзол сидел безупречно, волосы прилизаны, но Невена, бросив быстрый взгляд на мужа, заметила, как напряжены его челюсти и как он сглатывает, стараясь не морщиться от каждого резкого звука. Винда уже сидела на месте — прямая, собранная, в строгом тёмно-синем платье с высоким воротником. Она кивнула Невене с обычной невозмутимостью, затем перевела взгляд на Кристиана, и в её холодных глазах мелькнуло что-то вроде лёгкого удивления — видимо, она не ожидала увидеть норвежца в здравом уме и приличном виде. Куинни Голдштейн, сидевшая по левую руку от Невены, улыбнулась княгине и тут же бросила быстрый, обеспокоенный взгляд на Кристиана. Её большие глаза, казалось, видели больше, чем следовало, и Солберг инстинктивно напрягся, стараясь не думать ни о чём таком, что могла бы прочитать легилимент. Близнецы Штахельберги также сидели на своих местах, ожидая появления Грин-де-Вальда. Рудольф казался задумчивым, его взгляд блуждал по залу. Вольфрам выглядел более расслабленным, но Кристиан знал, что эта расслабленность обманчива. Ансгар Вендт вошёл почти сразу после Невены и Кристиана, как всегда, с безупречной выправкой. Он окинул зал внимательным взглядом, задержался на мгновение на Кристиане, затем на пустующем месте Катрин — и занял своё кресло, не проронив ни слова. Велизар, сидящий во главе, шумно выдохнул, поправляя запонку. Невена бросила на него быстрый взгляд, но ничего не сказала. В зале повисла тишина. Гости переглядывались, ожидая главного действующего лица. Свечи потрескивали, кто-то кашлянул в напряжённой тишине. Кристиан сидел, выпрямив спину, и изо всех сил старался не смотреть на пустующий стул слева от себя — место, которое обычно занимала Катрин. Сердце колотилось где-то в области горла, ладони предательски вспотели, и он то и дело поправлял ворот рубашки, ослабляя несуществующее давление. «Она придёт, — твердил он себе. — Невена сказала, что придёт. Она всегда приходит вовремя». И тут дверь Малого зала распахнулась. Геллерт Грин-де-Вальд вошёл неспешно. Он был в безупречном тёмно-сером сюртуке, платиновые волосы аккуратно зачёсаны назад, разноцветные глаза скользнули по залу. Рядом с ним, на полшага позже, шла Катрин Леконт. На ней было простое, но безупречное платье винного цвета, без излишних украшений — только гранатовые серьги в ушах. Волосы были собраны в строгую причёску, лицо непроницаемо, но если присмотреться, можно было заметить лёгкую бледность и тени под глазами, которые не скрывала даже пудра. Они о чём-то говорили по пути. Геллерт, чуть склонив голову к Катрин, произносил что-то тихо, отрывисто — видимо, давал последние указания или комментировал что-то, что произошло за день. Леконт слушала, кивала, её лицо оставалось бесстрастным, но уголки губ были плотно сжаты, а взгляд устремлён куда-то вперёд. Кристиан смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она была здесь, в двух шагах от него. И она… она была прекрасна. Даже бледная, даже уставшая, даже с этим выражением абсолютного равнодушия. Катрин вошла в зал и вдруг, словно почувствовав его взгляд, повернула голову. Их глаза встретились. На одно мгновение — короткое, как вздох, как удар сердца — Кристиан увидел в её зелёных глазах удивление. Но маска вернулась почти сразу. Катрин отвела взгляд, её лицо вновь стало непроницаемым, и она направилась к своему месту с той же прямой, безупречной осанкой, с которой шла всегда. Ни улыбки, ни кивка, ни малейшего намёка на то, что она вообще его заметила. Кристиан выдохнул — тихо, чтобы никто не услышал. Геллерт, сопровождаемый Катрин, прошёл к своему креслу — по правую руку от Велизара, который сидел во главе стола, придав своему лицу выражение радушного хозяина, хотя бледность и мелкая дрожь в пальцах выдавали его истинное состояние. Маг занял место с видом человека, который чувствует себя хозяином положения, даже находясь в чужом доме. — Князь, — Геллерт слегка склонил голову, приветствуя Велизара. — Рад видеть Вас в добром здравии. — Взаимно, — выдавил Тертер, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прошу прощения за вчерашнее… — Пустое, — Грин-де-Вальд позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Со всеми бывает. Невена, сидящая слева от мужа, сжала пальцы под столом. Ей было противно смотреть на это лицемерие. Её взгляд скользнул не к мужу, а к Геллерту. Он смотрел на неё. Прямо. В упор. Сквозь мерцание свечей и звон бокалов. Ведьма выдержала его взгляд, не отвела первой из принципа и упрямства. Но внутри всё дрожало. Геллерт медленно перевёл взгляд на Велизара, потом снова на Невену. Тертер, словно почувствовав его внутреннюю борьбу, чуть прищурилась. Она не знала, о чём он думает, но видела, что он не спокоен. Геллерт Грин-де-Вальд, величайший тёмный маг столетия, сидел за столом и смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. — Князь, княгиня, — произнёс Геллерт, поднимая бокал. — За ваше гостеприимство. И за плодотворные переговоры. Все подняли бокалы. Кристиан поднёс свой к губам, но не сделал ни глотка — хотел оставаться трезвым любой ценой. Катрин отпила вина, не глядя на него. Велизар осушил бокал одним глотком. Невена поднесла бокал к губам, но не отпила. Она смотрела на Геллерта поверх хрусталя, и в её глазах читался немой вопрос: «Чего ты хочешь на самом деле?» Геллерт опустил бокал, чувствуя, как внутри разрастается знакомая, пугающая пустота. «Она никогда не будет рядом, — понял он вдруг с холодной ясностью. — Потому что в моём мире нет места для таких, как её дочь. А она никогда не предаст Елену». Ужин начался. Домовые разносили блюда, гости вели негромкие беседы, но в воздухе висело напряжение, которое не мог развеять даже самый изысканный аромат жареного мяса и свежих трав. Геллерт почти не ел. Он смотрел на Невену, которая изредка бросала быстрые, колючие взгляды на мужа. Велизар, кажется, забыл о недавних извинениях и теперь пытался обсуждать с Грин-де-Вальдом какие-то торговые соглашения, но его голос звучал сипло, а мысли путались. — ...и я всегда говорил, что свободная торговля с северными провинциями принесёт выгоду обеим сторонам, — Тертер размахивал вилкой, чуть не задев бокал соседа. — Грегорович, кстати, тоже так считал, но он, как Вы знаете... — Грегорович, — перебил Геллерт ровно, — больше не занимается вопросами торговли. У него иные заботы. Велизар сглотнул, поняв, что ляпнул лишнее, и уткнулся в тарелку. Куинни, сидевшая по левую руку от Невены, наклонилась к ней и тихо спросила: — Вы в порядке, княгиня? — В полном, — ответила Тертер, не глядя на американку. — Почему вы спрашиваете? — Вы сегодня… напряжены. Сильнее обычного, — Куинни замялась, её большие глаза внимательно изучали лицо Невены. — И Геллерт… он тоже. Что-то случилось? Ведьма медленно повернула голову. Ей не нравилось, когда её читали как открытую книгу — особенно те, кто обладал природным даром легилименции. Но Куинни была из тех, кто не лез в чужие мысли насильно. Она чувствовала, но не вторгалась. И всё же это было неприятно. — Ничего, о чём стоило бы беспокоиться, — ответила Невена ровно. — Просто много дел. И гости, как видите, требуют внимания. Она кивнула в сторону Геллерта, который в этот момент слушал что-то, говоримое Виндой Розье, но краем глаза продолжал следить за Невеной. Куинни перевела взгляд с княгини на мага и обратно, потом тихо вздохнула, но лезть с расспросами больше не стала. Геллерт наблюдал за этим коротким диалогом краем глаза, делая вид, что слушает очередную тираду Велизара о преимуществах местного виноделия. «Винда заметила что-то, — подумал он с раздражением. — Её не проведёшь. Но она не знает. Пока не знает». — Геллерт, Вы меня слышите? — князь вопросительно приподнял бровь. — Разумеется, — маг кивнул, возвращаясь к разговору. — Вы говорили о вине. Продолжайте. Но его мысли были далеко. Он снова смотрел на Невену — как она сидит прямая, как пальцы сжимают ножку бокала, как Куинни шепчет ей что-то на ухо. И видел под этой маской княгини ту женщину, которая стояла у окна в библиотеке, уставшая и потерянная. И ту, которая играла с ним в бильярд, позволяя себе слабость и улыбку. «Я мог бы дать ей всё, — подумал Геллерт с горечью. — Власть, защиту, свободу. Но она не возьмёт». Невена, словно почувствовав его взгляд, медленно повернула голову. Их глаза встретились. «Что тебе нужно от меня?» — читалось в её взгляде. «Всё, — мысленно ответил Грин-де-Вальд. — И ничего. Потому что ты не отдашь ни того, ни другого». Он первым опустил глаза Ужин тянулся бесконечно. Кристиан почти не прикасался к еде — кусок не лез в горло. Он сидел, выпрямившись, и изо всех сил старался не смотреть на Катрин, которая находилась от него по левую руку. Но глаза предательски скользили в её сторону, ловили каждое движение: как она подносит бокал к губам, как поправляет серьгу, как отвечает на короткие реплики Винды. Катрин не смотрела на него. Вообще. Ни разу за весь ужин. Она смотрела на Геллерта, когда тот говорил, на Винду, на свою тарелку, на окно, за которым уже сгустилась тьма. Но её взгляд упрямо обходил Солберга, словно его не существовало. «Она злится, — подумал норвежец с тоской. — Или делает вид, что меня нет. Что хуже». Он перевёл взгляд на Ансгара Вендта, который сидел напротив, через стол. Немец смотрел на Кристиана в упор с каким-то непонятным выражением. Скорее… оценивающе. Как смотрят на потенциальную угрозу. Кристиан выдержал его взгляд, кивнул. Вендт чуть прищурился и отвернулся к Вольфраму и Рудольфу, погружаясь в суть беседы. Норвежец перевёл дыхание и снова сосредоточился на тарелке. Время тянулось медленно, каждое блюдо казалось бесконечным, каждый тост — вечностью. Он то и дело бросал быстрые взгляды на Катрин, но та упорно не смотрела в его сторону. Винда что-то говорила ей вполголоса, и Леконт кивала, не поднимая глаз. Солберг чувствовал, как напряжение растёт с каждой минутой, и едва сдерживал себя, чтобы не встать и не заговорить с ней прямо сейчас, при всех. Но он понимал: не место. Не время. Наконец, когда последнее блюдо было унесено, а домовые бесшумно собрали со стола лишние приборы, Велизар поднялся, опираясь на подлокотник кресла. Его лицо всё ещё было бледным, но он старался держаться молодцом. — Прошу всех в гостиную, — объявил князь, стараясь придать голосу бодрость. — Продолжим вечер за бренди и приятной беседой. Ужин закончился. Гости начали подниматься, Невена задержалась возле Велизара и Геллерта, что-то с ними обсуждая. Кристиан встал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле: «Сейчас или никогда». Он сделал шаг к Катрин, которая тоже поднялась и поправляла складки платья, собираясь уходить. — Мадемуазель Леконт, — произнёс норвежец хрипло. Она замерла на мгновение, потом медленно повернулась. Её лицо было непроницаемо. Только лёгкая, едва заметная бледность выдавала, что она не так спокойна, как хочет казаться. — Месье Солберг, — ответила она ровно. — Вы что-то хотели? — Мне нужно с Вами поговорить, — выпалил Кристиан, забыв все заранее заготовленные вежливые фразы. — Это важно. Пожалуйста. Катрин посмотрела на него долгим взглядом. В её зелёных глазах отражалось пламя свечей. — Хорошо, — сказала ведьма наконец. — Но не здесь. Проводите меня. Ведьма развернулась и направилась к выходу из Малого зала. Кристиан, не веря своей удаче, поспешил за ней, чувствуя на себе взгляды — Вендта, Винды, даже близнецов Штахельбергов. Но ему было всё равно. — А он упрямый! — присвистнул один из близнецов. — Что-то мне подсказывает, шансов у норвежца стало явно больше, чем у... Кристиан нахмурился, но так и не расслышал, про кого говорили Штахельберги. Но это было сейчас не самым главным. Они шли по коридору: Леконт впереди, он чуть позади. В замке было тихо, только их шаги отдавались эхом от каменных стен. Катрин свернула в нишу у высокого окна, где почти не доносился шум из гостиной. Здесь, в полумраке, освещённые только луной, пробивающейся сквозь витраж, они были одни. — Говорите, — сказала Катрин, скрещивая руки на груди. В её голосе не было тепла, но и привычной ледяной отстранённости тоже не чувствовалось. Кристиан глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. — Я… — начал норвежец и запнулся. Все слова, которые он готовил, куда-то исчезли. Осталось только одно, самое главное. — Простите меня. Катрин молчала, глядя на него. — За что? — спросила ведьма тихо. — За всё, — выдохнул Солберг. — За то, что исчез на три дня. За то, что напился как последний идиот. За то, что… Вы пришли ко мне, а я едва помню Ваше лицо. За то, что наговорил, наверное, кучу глупостей… Норвежец замолчал, понимая, что говорит невнятно, сбивчиво. Это не походило на его обычные уверенные речи. Но он не мог иначе. — Я не помню всего, — продолжил Кристиан тише. — Помню только, что Вы пришли. И что я… я был рад. Даже в том состоянии. А потом Вы ушли, и я подумал, что всё испортил окончательно. И что Вы больше никогда не заговорите со мной. Леконт слушала, не перебивая. Её руки, скрещённые на груди, чуть разжались. Она стояла, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрела куда-то в сторону — на лунную дорожку, падающую на пол. — Вы были пьяны, — сказала Катрин наконец. — Это не считается. — Считается, — возразил Кристиан. — Потому что я всё равно это чувствовал. И чувствую сейчас. Она медленно перевела взгляд на него. В её глазах Кристиан увидел растерянность. Будто ведьма сама не знала, как на него реагировать. — Зачем Вы пришли той ночью? — спросил Солберг осторожно. Катрин отвела глаза. — Не знаю, — сказала Леконт честно. — Думала, что знаю. А теперь… не уверена. Она помолчала, потом добавила тихо: — Я не должна была. — Должны или нет — неважно, — Кристиан сделал шаг ближе, но не слишком, чтобы не нарушить хрупкое пространство между ними. — Вы пришли. Это главное. Катрин подняла на него глаза. В лунном свете черты её лица казались мягче и нежнее, без привычной резкости. — Я не прощу Вам, если Вы снова напьётесь до такого состояния, что не будете помнить, кто Вы и где Вы, — сказала ведьма ровно, но в голосе прозвучало что-то, похожее на угрозу. — Обещаю, — выпалил Кристиан, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Клянусь всеми богами и валькириями, больше никогда. — Валькириями? — Катрин чуть приподняла бровь, и в уголке её губ мелькнуло подобие усмешки. — Вы ищете защиты у языческих богинь? — Только у одной, — ответил Кристиан, и его голос вдруг стал серьёзным. — Но она пока не желает меня признавать. Катрин отвела взгляд. На щеках её, в полумраке, Кристиану почудился лёгкий румянец. — Вы невыносимы, Солберг, — сказала Леконт, устало вздохнув. — Знаю, — кивнул он. — И Вы тоже. Но, кажется, мы оба это терпим. Повисла неловкая тишина. — Мне пора, — сказала наконец Катрин, отталкиваясь от стены. — Завтра рано вставать. Геллерт планирует встречу. — Проводить Вас? — спросил Кристиан. — Не стоит, — ведьма покачала головой. — Мы и так слишком долго отсутствовали. Она сделала шаг, потом остановилась, не глядя на него. — Солберг, — тихо сказала Катрин. — Я не говорю, что всё забыла. И не говорю, что простила. Но… спасибо. За то, что извинились. — Спасибо, что выслушали, — ответил Кристиан. Леконт кивнула и быстро пошла по коридору, не оглядываясь. Её шаги звучали ровно, спокойно, но норвежцу показалось, что она ускорилась, будто боялась, что передумает и вернётся.