Пролог?

      Смерть — закономерность, рождённая вместе с самой вселенной. Все разумные существа, в чьём сознании теплится хотя бы искра самосознания, будут её бояться. Это естественно: страх — часть жизни. С ним приходит выброс кортизола и адреналина, дыхание сбивается, у одних в горле встаёт ком, других тошнит лишь от одной мысли о конце.             Рут Мортон не боялась. Для неё смерть была привычным спутником — костлявой, ледяной красавицей, что с самого детства нависала тяжёлой тенью. Она шептала, умоляла приблизиться к краю бездны безумия, жаждала увидеть, как девочка сорвётся вниз, оглушённая тысячами голосов духов, что жрали и жрали её разум.             Но к несчастью самой смерти, у Рут были родители. Настоящие, внимательные. Они знали, как поддержать маленькую девочку, не списывая её слова на выдумки. Они слышали ночные рыдания, принимали её в постель, когда в темноте являлись искажённые лица маньяков или жалобные тени несчастных душ. Взоры мёртвых, рокочущие баритоны, угрозы выпотрошить её и её семью — всё это ломило тишину ночи, заставляя Рут вжиматься в подушки и бежать к ним.             За свои пятнадцать лет она привыкла к этой странной компаньонке. Вещи, что раньше пугали, стали настолько естественными, как собственное дыхание, которое почти не замечаешь, если не сосредоточишься.             Как и к тому, что она не совсем обычный ребёнок, как другие.             Некросы — существа, связанные со смертью. Ещё в колыбели, под пение матери, они могут ощущать души неупокоенных, общаться с ними и видеть приближение конца. Но за способности они несут в себе «Зов смерти»: чрезмерная нагрузка способна разрушить разум и тело. Поэтому их редкость высока — большинство не выдерживает и погибает или сходит с ума.             Такой была и её тётя, по словам матери, что рассказывала с небывалой тоской.             Родители не поверили, не поддержали — и результатом стала надгробная плита с датой смерти от передозировки сильнодействующим обезболивающим.             Возможно, и Рут не дожила бы до своих лет. Но мать и отец боялись, что всё повторится, поэтому сразу отвели своё чадо к психологу... весьма необычному. Сам он был некросом — по имени Аарон Грей.             Он был не просто специалистом. Он стал для неё тем, кто понимал её как никто другой. И многому она обязана ему.             Перевод Мортон младшей в специальное учебное заведение под названием «Невермор» был лишь вопросом времени. Сам «психолог» и рекомендовал это место её родителям, когда духи стали особенно настойчивы, а сама Рут всё чаще пугала сверстников — тех, кого она называла «нормалами».             Джерико отличался от родного Салема, в котором по злой шутке судьбы она родилась и росла.             Слишком явные отличия заставили двенадцатилетнюю девочку, вдали от родителей и друзей, ощутить тяжёлым грузом эту разницу.             Салем всегда казался Рут городом, где прошлое и настоящее переплетаются так тесно, что дышать можно было чужими историями. Призраки встречались на каждом углу и вели свои рассказы. Первое время это раздражало и заставляло вздрагивать, ведь среди некоторых сожжённых ведьм были и некросы, как она. А ведь родись она тогда — давно горела бы в огне страха простых людей. Ирония.             Каменные фасады хранили память о ведьмах, переулки шептали на ветру, и даже днём там чувствовалось присутствие теней. Атмосфера была тяжёлой, но честной — город не прятал свою мрачность, а жил с ней бок о бок, изо дня в день. И ты привыкаешь к этому. Даже начинаешь чувствовать себя «как рыба в воде».             Джерико ощущался иначе, как будто всё здесь написано по сценарию. Маленький, чистенький, будто вырезанный из открытки, он был слишком правильным, слишком старательно «нормальным».             Днём — яркие витрины и улыбки, за которыми пряталась настороженность. Глаза людей впивались в самую кожу, будто раздевали и проверяли: а нормален ли ты? А вечером туман стелился по улицам, и город становился призрачным, будто сам отказывался показывать, что скрывается под его фасадом.             Для Рут разница была очевидна: Салем смотрел на неё честно — лицом к лицу. Джерико же делал вид, что таких, как она, просто не существует. А может, так и было правильно.             Когда машина отца остановилась перед воротами, Рут впервые увидела Невермор целиком, а не через картинку или рассказы Аарона.             И честно говоря, ощущения были совсем другими, словно сон наяву.             Замок будто вырастал из самого леса, его шпили тонули в облаках, а каменные стены, покрытые мхом, дышали древностью.             Она стояла, глядя вверх, и внутри её кольнуло странное чувство — смесь облегчения и тревоги. Пальцы сильнее стиснули лямку алого рюкзака. Здесь было темно и величественно, но в этой темноте ощущалась жизнь.             Не тягучая и давящая, как в Салеме. Не притворно-сладкая, как в Джерико, чья картонность чувствовалась даже через стекло машины. Здесь мрак казался честным, естественным, словно демонстрировал: ты не одна такая.             Губы поджались. Внутри град вопросов.       А сможет ли она вписаться? Не будет ли даже среди «изгоев» слишком странной?       Перед глазами вспыхнули взгляды «нормалов», что иголками впивались в неё за каждый странный ответ, за каждую секунду, когда она замирала, видя, как тревожно растут тени. В этих глазах не было ни понимания, ни сочувствия — только страх и негодование.             И вдруг — вес на правом плече. Не мёртвые души, а тёплая ладонь. Отцовская. И приободряющая улыбка, обещание с выдохом:             – Всё будет нормально.             Он говорил то ли себе, то ли дочери, но этого хватило, чтобы лицо её просияло, а пальцы перестали до дрожи стискивать лямку.             Она вновь перевела глаза на ворота школы, где шумели ученики — её будущие одноклассники, которые пока не знали ни её имени, ни факта существования.             Глубокий вдох. Сердце нервно ёкнуло, замедляя ритм. И впервые за долгое время Рут почувствовала: её присутствие не выделяется, а растворяется в общей тени.             Невермор встретил её не вопросами и осуждением, а молчаливым принятием.             Условно все ученики были всего на всего простыми детьми как и она сама, кто-то из вамаирш старше неё обсуждали симпатичных мальчиков с их курса, сирены от мало до велика при желание занимались в музыкальном кружке, стрельба, фехтование и многое другое.             Она слишком быстро привыкла к этому месту, и также быстро нашла не плохих знакомых с её курса, хотя до этого ей казалось что ждёт её ещё больше критики в данном месте.             Но и вправду стало вторым домом, с которым первое лето было печально прощаться на время.             Дни текли неспешно, намного спокойнее, чем ожидалось раньше. Вечера разбавлялись звонками семье, утренними занятиями, редкими дружескими спорами и обычными подростковыми секретами. Всё выглядело почти нормально. Слишком нормально.             Больше не было той зажатой девочки. Стены Невермора не давили — они раскрепощали, позволяя экспериментировать с внешностью (разумно, согласовав всё с Мортон-старшими).             Некогда чёрные, как воронье крыло, локоны, что спадали волнами до поясницы, превратились в рваный каскад с тёмно-синим цветом и внутренним оттенком натурального цвета. Проколотые уши, зелёные глаза, что играли летними бликами и уверенностью, редкий румянец на щеках — всё говорило: Рут изменилась, но осталась собой.             Забавно, а говорят, что смена обстановки не меняет людей. А если меняет — только в худшую сторону.             Но всё устраивало её. Так и продолжалось до пятнадцатого дня рождения в стенах Невермора.             Духи шептали чаще и громче, будто предчувствуя перемены. Вечерами туман в Джерико ложился тяжелее, и каждый раз, когда она покидала ворота школы, Рут чувствовала чужие взгляды, которые трудно было игнорировать.             «Нормалы». Они никогда не упускали случая напомнить, что в их мире ей нет места. Но в один осенний вечер когда тучи сгущались, всё обернулось куда серьёзнее, чем пустые насмешки.             День прошёл как обычно: прогулка с сокурсницами, болтовня и смех, тёплый экспрессо во «Флюгере» и горечь на языке. Всё прекрасно, всё гладко, всё привычнее некуда.             Мёртвые затихли, позволяя некросу сосредоточиться на очаровательной вампирше и гарпии — Регине и Стефани, лучших подругах с её потока.             И вот пора уходить, возвращаться в общежитие — дождь вот-вот начнётся. Собственная рассеянность заставляет раздражённо фыркнуть и вернуться обратно, махнув им:             – Сумку забыла, вы идите, я догоню.             По пути обратно Рут прокляла себя за бестолковость. К счастью, сумка нашлась сразу, и баристка с улыбкой вернула её, пожелав удачной дороги. Рут лишь кивнула и ответила взаимностью.             Выходя на улицу, прижимая сумку к груди, она заметила низкое нависшее небо. Пара капель дождя издевательски коснулись макушки, заставляя ускорить шаг, чтобы поскорее уйти от покастной погоды.             И почти вышло — пока резкий свист в спину и знакомый гнусавый баритон не заставил дернуть сумку сильнее.             – Чудила!             Смех, и Рут едва успела моргнуть, как оказалась прижатой к стене заброшенного дома.             Кирпич обжигал лопатки даже через форменный пиджак. Затылок больно ударился, чужая рука вжимала в стену, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр.             Мортон быстро окинула взглядом троих:             Темнокожий мальчишка, руки в карманах, подбородок вздёрнут — это, если она не путает Лукас, сын мэра, с фальшивой веселостью:             – Эй, чудила, — его голос резал по ушам. — Мы слышали, ты можешь видеть мёртвых. Ну-ка, удиви.             Рядом светловолосый мальчик — Кент, второй «нормал», кипевший от злости. И, наконец, Тайлер Галпин, сын шерифа Джерико. Мальчик выглядел холодно, и Рут сразу поняла: он не такой, как другие.             – Какая прелесть, — буркнула она себе под нос, стараясь дёрнуть плечом, чтобы сбросить груз.             Её снова прижали к стене, глаза Тайлера так и говорили:             «– Ну давай, попробуй.»             Рут понимала: он не прилогал особого труда держа её на месте. Она не обладала боевыми навыками, чтобы мастерски расправиться с ними, чтобы как в кино про воспитанной папой девочка раскиутит троих хулиганов и уйти под фонк?             – Оглохла, да? – рычит Кент, скаля зубы в оскале и собирается податься вперёд, но того задерживает рукой Лукас.             – Ну так давай же, говорят что ты видишь мёртвых. Может ещё оживишь их? – насмешка так и сквозила в голосе отпрыска мэра, режа по ушам как побитый осколок стекла.             Она ещё раз проанализировала ситуацию. Численно их больше, они сильнее и выше, явно хотят высмеять, так что-же делать? Молча глотать, пока энергетические кровососы не самоуртведяться?             Нет, тогда сама Мортон себе такого не простит. Пусть будет по их правилам.             Щека дернулась, и почти сразу юница застав вновь принять безликую маску, взгляд мазнул по главному из юнош, глубокий вдох, что лёгкие обжёг холодный моросящий воздух. Открыв же глаза она провалилась в океан вязкого шёпота, что окружил её со всех сторон и всё же она смогла уцепить нужное.             Собачий лай и скулёж.       – Ты кинул палку, — голос сорвался тихо, отчётливо. — Он бросился за ней. Колёса. Визг тормозов. Ты даже не сразу понял, чей это крик был, ни то проходящих мимо, ни то свой. — Она подняла глаза на Уокера. — Твоя собака умерла в тот день, и ты до сих пор слышишь этот звук во сне. Его остекленевший взгляд упирался в тебя, словно обвиняя. Бедный Рэкс.             Краска с лица Лукаса смылась, он невольно раскрыл уста, словно хотел что-то сказать, но слова застряли. Двое других застынули. Напряжение обострилось, задевая всех, кроме самой Рут.             Тайлер перевёл взгляд на Лукаса:             – Всё в порядке?             – Да она блефует! — возмутился Кент, встряхнув сына мэра. — Ты серьёзно поверил, да она…             – А ты, — дыхание ровное, насмешка в зелёных глазах. — ещё не потерял. Но потеряешь. Совсем скоро. И виноватым будешь только ты. Тебе твой старший брат говорит завязывать с наркотиками, а ты его не слушаешь. Мёртвым сложно передавать наставления родственникам без оболочки, знаешь ли. Советую начать ценить то что имеешь и не усложнять.             Кент застыл, словно током поражённый. В кармане колёса жгли кожу даже через ткань, а пальцы на плечи друга дрогнули. Запал брани свелся к минимуму.             Остался лишь Тайлер.             И Рут посмотрела в его глаза — и увидела слишком много.             Вязкая тьма, бурлящая под кожей. Крик жертвы, рвущийся эхом. Влажный хруст. Кровь на руках — его руках. Пусть ещё не сейчас, но скоро.             Она дёрнулась, будто захлебнулась этим видением, и выдохнула сипло:             – А в тебе… смерть живёт. Она уже здесь. И когда проснётся — будет поздно.             Тишина. Только начавший дождь барабанил по крышам, его грудь обожгла данная информация, сердце спустилось в пятки на минуту.             Никто не проронил ни слова. Лукас отшатнулся, Кент выругался сквозь зубы и дёрнул его за рукав, пытаясь утащить прочь. Но Тайлер не сдвинулся. Его взгляд был полон тяжести и впился в неё, заставляя Рут почувствовать себя уязвимой.             – Ты это видела? — спросил он глухо, словно взешивал услышанное. — Или просто решила напугать?             Рут не ответила. Воспользовавшись шоком, она вырвалась, сбросив чужую ладонь с плеча и быстрым шагом скрылась под дождём, пока они не опомнились.             А Тайлер остался стоять, помня такие живые глаза с такой странной способностью, что залезало в самую суть.             Никто не спешил произнести хоть что-то. Все белые, как один, словно действительно увидели смерть.             И только у Тайлера возник интерес — смешанный со странным послевкусием, заставляющий проводить юную некрос взглядом.             Стоит ли верить словам некроса или нет?