Рассвет озарит небо

Она слушается, придерживает его за запястье и приступает к первой загадке - достаточно простой, потому что все еще не уверена, что настрой Хашибиры можно подвергать риску, пусть тот в соревнование и умеет превращать все что угодно. Даже сейчас: Аой в предложенном несильна и едва ли простейшие иероглифы отгадала бы, води он пальцем по ней; поэтому борется он здесь сам с собой - а выиграть такую битву очень сложно. Как только она отрывает руку, заканчивая, Иноске приоткрывает один глаз и недовольно смотрит на только что очерченный ею символ, будто на своей коже его видит. - Ты за кого меня держишь? Сложнее давай. И снова глаза закрывает, даже ответ дать ей не соизволив. Канзаки вздыхает - какой же он упрямый и не может хоть немного порадоваться легкой победе - и пишет другое слово, потяжелее. Выглядит тот все еще недовольно, но ответ уже говорит, пусть и очень требовательным тоном. Следующий вариант еще труднее, в самую малость - и едва ли даже тень улыбки на его лице появляется. Баланс в какой-то момент все же находится; Иноске думает по несколько секунд, прежде чем ответить, иногда просит второй раз прописать - хотя ей кажется, что он хитрит, просто чтоб она лишний раз его погладила - пока не упирается в действительно сложное слово. - Еще раз, - вдруг очень серьезно, будто от этого зависит жизнь нескольких людей, требует Хашибира и нетерпеливо качает головой, но глаз упрямо не открывает - все он хочет честно сам выиграть. Аой внутри напрягается немного, но повторяет. И еще раз, еще медленнее; сдаваться он теперь не собирается, хотя когда вообще было такое; но его неумение уступать и желание доказать, что он “самый-самый” когда-нибудь будет ему стоить с ней ссоры. Нельзя, чтобы это было сегодня - иначе “когда-нибудь” для них рискует не наступить. Она вдруг ловит себя на мысли, что ей очень, очень нужно, чтобы это будущее у нее с ним было - и от этого все внутренности скручиваются в тревоге еще больше. Хашибира начинает злиться - и Канзаки знает, что в этом лично ее вины нет, но все равно чувствует себя виноватой - и она еще раз очерчивает каждую линию, идеально ровно и как можно плавнее. Но он не ругается вслух и даже не ворчит себе ничего под нос, и его агрессивное молчание только сильнее давит: ну почему с ним иногда должно быть так сложно, где абсолютно не нужно, почему он в такие моменты ведет себя, как ребенок? Потому что детства у него не было, одергивает себя Аой и продолжает пробовать смириться с происходящим про себя. - Ты точно это знаешь, - пытается она его поддержать, раз продолжать - это лучшее, что она сейчас может сделать. - Это я плохо пишу, прости. - Я все знаю, - привычно уже говорит Иноске, но намного раздраженнее обычного. Он даже не задумывается над такими ответами, они его рот покидают, будто он ими, а не воздухом, выдыхает. - Хорошо ты пишешь. Канзаки криво усмехается: хвалит он ее все тем же озлобленным тоном. - Тогда начинай думать лучше. И осекается, уже произнеся это вслух - Шинобу всегда ей так говорила, когда у нее что-то не получалось, а Канаэ ее одергивала, если слышала. А нужно было ответить ему мягче и нежнее, не острить, и так уже атмосфера между ними напряженная. Но колкости сами собой у нее выходят, тоже, как воздух на выдохе: она каждый день по локоть в крови, упрямо вытаскивает людей с того света и, так часто проигрывая, провожает в последний путь сквозь крики, боль и страдания - и у нее из рук вон плохо выходит быть мягкой и нежной, ведь вокруг себя сама этого не видит почти. А стоило бы хотя бы немного научиться, пусть и не от кого; есть очень много того, что ей надо было бы научиться делать, только вот поздно уже. Но Иноске, на удивление, не начинает на ее слова злиться еще больше - это же не упрек, а руководство к действию, так что не на что обижаться - и только долго молчит, нахмурив брови, и пальцем сам себе на коленке что-то выписывает. Аой чувствует себя глупо: времени они тратят на это уже слишком много, сидя в ночи на холодной энгаве, так и не сдвинувшись с места. И очень неуютно: ей ведь только хотелось разрядить обстановку, отвлечь и хоть немного расслабить Иноске, да и самой тоже бы не мешало - а все опять выходит совсем наоборот, и опять между ними все натягивается, как будто до этого напряжения недостаточно было. Она чувствует, как у нее начинает подрагивать рука, которой она ему за плечо держится - так вцепилась и не заметила даже. - Давай другое слово, - теряет все же выдержку Канзаки, пока мысленно себя ругает за то, что изначально повелась у него на поводу: надо было выбирать слово попроще, знала же, чем закончится. Надо было не поддерживать его запал, перевести фокус на что-то спокойнее, а не позволять делать из этого соревнование. Надо было остановить его у стены, а не надеяться, что все само собой пройдет - и ничего бы этого не было, Иноске бы так не расстроился и сейчас бы не злился. Надо было… много что ей надо было сделать по-другому - и многое что даже не начинать и не пробовать, остановиться раньше, когда еще была возможность сделать это безопасно для них обоих; но хотя бы сейчас она может перестать поддерживать этот вечный цикл неудач и просто дать ему ответ, в этот раз такой простой, на загадку, в этот раз такую понятную. - Это был… Иноске бесцеремонно закрывает ей рот ладонью, все еще с закрытыми глазами, и продолжает хмуриться. - Я разве сказал, что сдаюсь? - Аой сначала хочет возмутиться и попытаться укусить его за руку, но снова улавливает то же ощущение, что было у нее утром в ванной. Не об их маленькой игре он говорит, не о слове, которое он все угадать не может, он переживает. Хашибира сейчас непривычно серьезен и тих - и все это их развлечение для него тоже лишь небольшая передышка, за которую он ухватился, чтобы хотя бы чуть-чуть привести себя в порядок и воедино собраться. Ему это тоже нужно. Не расслабился он совсем, не успокоился - выжидает только и раны зализывает. У нее руки так дрожат, наверняка он чувствует это тоже… и совсем это ему не в помощь. И с таким усилием, наверное, по привычке в лес не ушел и лицо продолжает держать открытым - она ведь его просила. Не уходить. Аой заставляет себя ослабить хватку на его хаори и вместо этого мягко потрепать по скуле. Хашибира ждет немного, слово убеждаясь, что она с ним больше спорить не будет и продолжит играть по придуманным им самим правилам, и опускает ладонь. Канзаки виновато поджимает губы и снова рисует иероглиф уже ему на груди. - Может, так будет легче тебе, - тихо говорит она и, как он ее и просил, не сдается. - На руке плохо помещается, давай попробуем так. Еще раз? Иноске молча кивает. Только для того, чтобы подскочить и нетерпеливо перехватить ее руку на полпути одной из линий. - Я знаю, я знаю, я все знаю, - выкрикивает Иноске, все еще зажмурившись, будто она его в подглядывании обвинять будет, и у Аой получается только неловко улыбнуться: из очень серьезного настроя он за доли секунды обратно шагнул в детский почти восторг от себя самого, разгадав ответ. - Это “мыс”, как у тебя в фамилии! Аой с облегчением кивает. Отчасти - потому что иероглиф и правда не был простым, но они его давно уже изучали, пусть и очень редко повторяли; а значит, в памяти у него все же их уроки остаются. Но главное было то, что Иноске снова усмехнулся и перестал так хмуриться - как будто распознал в происходящем какое-то благое знамение. Или и правда очень обрадовался, что все-таки смог сам обо всем догадаться без подсказки; с ним до конца нельзя ни в чем быть уверенной. - Молодец, - только и может сказать Канзаки и проводит ладонью ему по груди, будто стирая написанное - почему-то это движение ей напомнило что-то из детства, какую-то игру, в которую с ней играли ее родители, название которой у нее из памяти стерлось. А жаль, она с радостью про нее рассказала бы, Хашибира такого точно не знает. - Зря я в тебе сомневалась. - То-то же, - довольно кивает Иноске и опять прикрывает глаза, только под ладонь ей подстраиваясь поудобнее. Кажется, вовремя останавливаться он тоже иногда умеет - больше он ее ни о чем уже не просит. Аой решает не рисковать и продолжить рисовать ему пальцем бессмысленные узоры, какие ей только в голову приходят; Хашибира теперь уже только гнет губы в легкой улыбке, ложится совсем откровенно ей на колени и растворяется почти в ласке - свое он себе доказал, немного в стабильность поверил, так что может себе позволить победно помолчать. Пусть хоть немного расслабится, ему это так необходимо. Ей тоже бы перевести дух, потому что руки все еще подрагивают - или, может быть, это уже от холода. Но в образовавшейся тишине отвлечься больше не на что, и задумывается теперь Канзаки, без усилия уже почти двигая пальцами и упираясь взглядом в колонну напротив. И продолжает спрашивать сама себя - хотя ответа у нее нет и не предвидится, но перестать истязать себя этим у нее тоже не выходит - что же она все же может сказать Иноске. Чтобы не получилось, опять, что каждый услышал и поверил в свое, а потом слишком боялся поправить другого или переспросить. Они больше не могут себе этого позволить, сегодня они не просто стояли на краю, а уже прыгнули - и в последний момент зацепились рукой, не давая упасть совсем, и так и остались висеть из последних сил. Надолго ли? Места для маневра уже не хватает, для очередной ошибки - тоже нет. Надо, чтобы Хашибира перестал так сильно сомневаться, что она сбежит, что она сдается - и чтобы понял, что она просто не знает, что еще делать и пробовать. Потому что если он не перестанет, то любая ее осечка может стать началом конца, и с этим уже ничего нельзя сделать будет - терпения у него больше, чем она ожидала, но оно все равно не бесконечное. И не ему это в упрек, конечно же, опять совсем не его вина. Иноске сейчас выглядит так, будто находится чуть в лучшем расположении духа - так что можно попытаться хоть что-нибудь обсудить - а этого они еще ни разу всерьез не делали. Может быть, хотя бы какую-то малую часть, ведь между ними все так долго уже недосказано, сложно и непонятно. Он ее о серьезных вещах почти никогда не спрашивает, она о себе говорить не привыкла - но можно попробовать о нем. Ему будет полезно выговориться, он этого тоже никогда не делает, все в себе держит… Как будто Иноске ей скажет что-либо помимо того, что все в порядке и что все он может! А если Аой начнет давить - то в ответ будет раздражаться и злиться, и только хуже это все опять сделает. Ей надо начать с себя, показать, как это делается, спокойно, ровно и с расстановкой - как она умеет, иногда. Наверное, хватит с них метафор, хотя ей так было бы чуть легче, но Хашибира плохо их понимает, а она, судя по всему, еще хуже их подбирает… Но как же не хочется давить, не хочется закладывать свои слова ему в рот, не хочется случайно взвалить еще большую ответственность, чем он хочет и может взять - Иноске ведь только начинает жить, ему так много еще обдумать, понять и решить для себя надо. Он может с ней и согласиться сейчас на что-то, что не нужно, даже не споря - и потом снова будет упрямо чувствовать себя ей обязанным. Но продолжать молчать вот так, делая вид, что ничего не происходит, тоже нельзя - она своими глазами сегодня видела, к чему это приводит. Может быть, надо перед ним хотя бы извиниться? Но он так этого не любит, и всегда только кричать в ответ начинает, как будто признание неправоты, и не важно, его или ее, кого-то из них слабее делает. Хотя если бы ее извинения хоть кому-то из них лучше сделали, Канзаки бы только их и кричала до потери голоса, ее несуществующая гордость от этого не заболит... Ей бы самой тоже поверить, что все и правда может быть хорошо, а не уговаривать себя саму постоянно. И одновременно надо, чтобы Хашибира тоже это знал, что все будет в порядке, со всем они справятся, удержатся на плаву. Хотя убеждать или обещать ему что-либо тоже опрометчиво. И кто вообще сказал, что когда-то будет лучше? Разве не должны эти вещи случаться в легкости изначально? Почему у нее все так сложно? Всем было бы настолько проще, если бы тот демон ей внутренности тоже тогда выел и избавил бы их всех уже от страданий. А если никогда легче не будет, а если все, что они делают - одна сплошная ошибка, из которой даже выбираться теперь будет так больно, не то, что продолжать идти, а если… если… Канзаки вдруг понимает, что в тревожные мысли в этот раз уже она с головой провалилась, и одну и ту же линию пальцем проводит с такой силой, что скоро расцарапает кожу; Хашибира тоже уже давно не отдыхает и опять смотрит на нее с подозрением, в молчаливом ожидании неминуемого - а она только сейчас на себе его тяжелый взгляд ощутила. И он опять весь под ее руками напрягся. Будто она обманывала его все это время, заставила игрой своей сначала отвлечься и потерять бдительность - а Иноске же знал, что нельзя расслабляться - и сейчас, когда он все же доверился и подумал, что все в порядке, она скажет что-то такое, к чему он совсем не готов. Он же по ее лицу все видит - ничего хорошего там не отражается. Он же чувствует всей своей кожей, как только своим здесь присутствием он заставляет ее нервничать. И бояться. Его. Опять. Аой встречается с ним взглядом, во второй раз за этот бесконечно долгий вечер, находит в себе силы не отвести глаза и набирает в грудь воздуха - вот теперь ей точно надо как-то его и себя успокоить, заверить, поддержать - но что ей сказать? Что просить - и имеет ли на это право? Что пообещать - даже если не сможет сдержать это? Очень хочется, чтобы перестало уже быть так постоянно больно и страшно - и ей, и ему. Она уже слишком долго молчит; надо хоть что-то произнести, ведь с каждой секундой все опять становится только хуже и хуже. Соберись и скажи же хоть слово. Любое. На лету придумать что-либо под его тяжелым взглядом тоже не получается - из-зо рта выходит только судорожный выдох, и снова наступает тишина. Хашибира смотрит на нее и не шевелится даже, пытаясь распознать хоть малейшую перемену у нее на лице, в теле, в ауре - какой угодно сигнал к чему-либо хорошему, хоть что-то, за что он сможет зацепиться. Сделай же уже хоть что-нибудь! Должна же она ему дать хоть что-то. Может быть… может быть она и правда слишком много думает. Аой сжимает хаори на его плече и наклоняется к нему; Иноске облегченно выдыхает, суетливо изворачиваясь у нее в руках и не сводя глаз - будто если куда-то еще посмотрит, то она передумает или, ещё хуже, исчезнет - подтягивает к себе ноги и обжигает ей лицо ладонями в ответ. Она нетерпеливо цепляется ему пальцами в затылок и с таким рывком тянет на себя, будто он до этого к ней и так сам не шел - но надо было быстрее. Они бьются носами, стукаются зубами и падают вместе на деревянные доски, даже локтя не подставляя, чтобы смягчить приземление; но руки у них слишком заняты тем, что сейчас по-настоящему важно: друг другом. И все сразу становится в тысячи раз легче. Как же плохо они оба умеют разговаривать - но впереди целая жизнь, чтобы научиться - и как же хорошо, что иногда слова, все же, не нужны. Может быть, чтобы оттолкнуться, нужно было сначала достичь дна; может быть и правильно, что они в пропасть прыгнули - чтобы понять, что выбираться им хочется вместе. И как хорошо, что они теперь могут лежать и самозабвенно целоваться на энгаве столько, сколько им нужно - никто их не выгонит, это же его дом; как хорошо, что могут делать, что захотят - наказать или командовать все равно больше некому, она же теперь Кошу. Они могут свободно дышать и пробовать, теряться и находиться, искать и жить - а вокруг ни души, только кажущийся бесконечным лес и уже по-зимнему холодный ветер. Их тут никогда не найдут, не отвлекут, не заберут. И никто из них сам никуда не уйдет. И никто из них больше никуда не спешит. И никто из них больше никуда… не бежит. Аой думает, что они сейчас ведут себя неожиданно наивно после всего, что уже было за сегодня - целуются вдумчиво и уже неторопливо, заглядывают в глаза друг другу, будто впервые, и гладят осторожно по лицу, словно раньше никогда вблизи не видели. И все становится понятно, без слов, без вопросов и даже без каких-либо ответов. Она посмеивается, когда он ей щекочет дыханием ухо, Иноске тоже улыбается ей так радостно; будто все, что ему было нужно, это чтобы она просто первой к нему потянулась - и ничего больше. Ему от нее было нужно так ничтожно мало; Хашибира, привыкший за все бороться и забирать у кого-то силой - и так, наверное, от этого уставший за столько лет - только безропотно принимает от нее все, что она ему готова дать, ведь это уже больше, чем кто-либо когда-то ему давал просто так. Аой видит, как озорно теперь поблескивает зелень в его взгляде, как совсем маленькие морщинки собираются в уголках его глаз, смягчая лицо: и правда, после такого тяжелого дня, месяца, года, десятилетия - все вдруг становится… хорошо. И какая разница, что было и что будет, если Иноске хохочет так задорно - наконец-то - пока прикусывает ей игриво то ухо, то щеку, привычным уже движением выпутывает заколки из ее волос и к себе прижимает, когда ветер сильнее дует с вершины горы. Разве может она от него отвернуться или отпустить даже на минуту, когда он так к ладони ее ластится, смотрит на нее с восторгом просто за то, что она его в нос осторожно целует, придержав на секунду за скулу, расслабляется от каждого касания, даже самого простого и быстрого - по-настоящему в этот раз, всем телом и даже взглядом. Аой смеётся ему в ответ тоже, потому что молчать нельзя, и чувствует, как руки больше не дрожат, как сердце перестает болеть и бояться за все сразу, как дышится, опять, полной грудью, а ледяной воздух совсем не морозит ей лёгкие. Все ведь, и правда, теперь хорошо. Ей стыдно, что она почти позволила себе сегодня забыть, что с ним так уютно, так тепло, так безопасно - даже просто лежать, бродить по тихому лесу вдоль следов животных или выбирать овощи получше на шумном рынке. Он ведь никогда на нее не давил по-настоящему, всегда останавливался, когда чувствовал сопротивление, никогда не хотел сделать больно - хотя мог, для него бы это было так легко, без усилия, ничего бы она ему не могла сделать в ответ, никак бы от него не смогла защититься. И никогда все равно не делал. Даже сегодня - когда отчаяния было уже через край - остановился. И столько раз перед этим. Разве сделал Хашибира ей когда-либо что-либо плохо намеренно? Так почему она продолжает так упорно от него это ожидать все время, словно он ей так и ничего не доказал? Вдруг - и Аой сама себе сначала не верит и прислушивается к телу, которое все это время жило отдельно, пусть и тоже только пыталось ее защитить все эти годы - этой мысли, осознания, времени, места становится достаточно. Она улыбается ему широко и тянется жадно за его касаниями в ответ - и Иноске с таким нескрываемым удовольствием дает ей еще, что от этого дышать становится легко, как никогда раньше. Ее отвлекает тихий шелест и треск ветки совсем вблизи, за оградой, и он прорезает ночную тишину почти громом. Это застает врасплох: они так долго лежали и ни о чем больше в этом мире не думали и не вспоминали; и Аой дёргается, подбирается и выворачивает голову в сторону звука. - Там кто-то есть, - еле слышно шелестит она, и рукой своей Хашибиру закрывает, как будто это спасти его сможет. Так хотелось верить, что раз демонов никто из них больше не видел, то их и правда не осталось - но сейчас, в темноте ночи, даже расслабившись так, как никогда раньше, знакомое напряжение вновь ядом потекло по венам. Но Иноске почти бесшумно смеется, больше ртом двигает и только воздух выпускает из легких, и упирается лбом ей в локоть, который она так отчаянно выставила для его защиты - но в этот раз не дразнит, совсем. - Это олени, - Аой чувствует себя очень глупо. Конечно же, не демон, конечно же, Хашибира уже давно знает, что они там - может, он почувствовал их еще утром, когда они только на этот склон поднимались, а не только когда почти вплотную к ним уже подошли. И напряжение уходит также быстро, как и появилось; у нее даже пристыдиться за свой испуг не получается от облегчения, что никого из рода Музана за забором нет. - Ты же туда рис вчера выбросила, они его и едят. Иноске прикусывает ей руку, привлекая к себе внимание - но ведет себя все еще непривычно тихо, не желая пугать животных за оградой просто так; и его забота о них ее приятно удивляет, будто она открывает для себя совершенно новую его сторону. - Я тронут, - иронично добавляет Хашибира, когда она снова на него смотрит; и хотя в глазах плещется насмешка, ей даже не обидно, потому что есть в них что-то еще, благодарное, приятное и теплое, - что ты меня защитить хочешь, но оставь это мне в следующий раз. Аой, тоже неслышно, одними губами в ответ ему смеется - и правда, глупо получилось. Что она может сделать, кроме как своим телом отвлечь и выиграть для него несколько жалких секунд? И даже без демона, смешно, от чего она может защитить Хашибиру, от чего он сам себя спасти не сможет - разве что от писем и газет. - Я побуду закуской, пока ты будешь бежать за ничирином, - отшучивается она, ведь это уже не имеет никакого значения, и снова на звуки голову поворачивает, уже только с интересом. - Жалко, что они за оградой. Иноске вздыхает, будто она опять глупости одни говорит - он очень часто так с ней в последнее время себя ведет, будто и правда поверил, что самый умный из присутствующих. - Ты ничего такого делать не будешь и хоть раз меня послушаешь с первого раза, - шепчет он ей так безапелляционно, что Канзаки очень хочется поспорить и сказать, что иногда она сразу с ним соглашается - но это бы только подтвердило его мысль, поэтому решает улыбнуться и молча кивнуть. Хашибира тоже удовлетворенно кивает, снова поднимает взгляд в сторону леса и еле слышно предлагает, - хочешь пойти посмотреть? Очень. Аой никогда еще не видела вживую оленей, даже издалека, никогда еще не гуляла ночью по лесу - бывало, бежала через него так быстро, как только могла, всегда в ужасе сжимая рукоять катаны и прекрасно зная, что она будет бесполезна в ее руках, если понадобится - но чувствовать себя спокойно ей еще не доводилось. Очень хотелось узнать, как это, не быть настороже, смотря на луну, не подпрыгивать от каждого треска ветки и тени, пробегающей где-то по соседней опушке, не концентрироваться постоянно на дыхании. - В другой раз, - улыбается Канзаки, укладывая уже привычно голову на энгаву и убирая с его лица выбившуюся прядь за ухо. - И так хорошо. Иноске ей радостно улыбается - она знала, что это тот ответ, который он очень хотел услышать - и привычно уже тянется к ее губам, больше не говоря ничего. Так, наконец, спокойно и никуда не спеша. Олени за оградой их будто бы и не услышали за все это время. Хашибира бы, наверное, с удовольствием продолжал так лежать с ней и всю ночь напролет, но Аой чувствует, как холодные доски под ними морозят уже слишком опасно все тело - да и ему тоже оставаться здесь не стоило. Канзаки с сожалением отдаляется, присаживаясь, но Иноске за ней следует, не отпуская, снова накрывает ее губы своими и удерживает за плечо. - Пойдем в дом, - успевает она сказать ему - прямо в рот, у него же терпения нет, и даже на секунду отрываться от него нельзя - и Хашибира согласно мычит, но не отдаляется даже на сантиметр. Не спорит, слишком для этого занят; уже хорошо. Аой отставляет руку и переносит вес тела назад неспешно, давая понять, что идти все же надо; и Иноске послушно следует, встает на четвереньки, всячески намекая в ответ, что ей придется с ним так и ползти - ей же только надо где-то в другом месте находиться, ему и здесь хорошо. Ей тоже здесь было так хорошо и так не хотелось никуда уходить, и она бы с радостью тоже осталась лежать на этой энгаве до утра, но все же… холодно. Канзаки согласно тянет его за отворот хаори за собой, не глядя подхватывает андон, так и оставшийся у порога, отодвигается назад - и с треском бьется затылком о сёдзи. Она уже и забыла, что проход за ними закрыт, да и не об этом думала; а Хашибира мог бы ее и остановить, он-то все видит, в отличии от нее. Злиться на него сейчас все равно не получается, поэтому Канзаки вслепую шарит над собой рукой, пытаясь нащупать разрез между перегородками. В конце концов Иноске приходит на помощь - она чувствует, как оголились его зубы в усмешке - и плавным движением отодвигает сёдзи в сторону, не давая ей упасть внутрь. Аой медленно моргает в благодарность, но несильно прикусывает ему губу, чтобы тот сильно над ней не глумился: она замечает в его взгляде немного шутливого превосходства. Теплый воздух комнаты со спины манит, и Канзаки, передернув плечами и только сейчас ощутив, насколько же сильно замерзла, суетливо заползает внутрь - Хашибира не отстает. Наверное, со стороны они очень смешно выглядят, но какая разница, кроме оленей вокруг никого нет. - Дверь, - только и успевает пробормотать она, опять в губы, продолжая пробираться в сторону очага в центре комнаты. - К черту ее, - также быстро выдыхает ей Иноске, не останавливаясь и толкая ее вглубь дома - тоже замерз же, пусть и никогда не признается. - Дует, - не соглашается Канзаки; говорить больше одного слова он ей все равно не дает, так что обойдется без лишней вежливости. Хашибира вздыхает - и не забывает сделать это шумно, чтобы она услышала его недовольство - и вслепую захлопывает за ними перегородку ногой, даже не оборачиваясь. А разговоров-то было. - Лучше? - теперь он ее за губу прикусывает, игриво почти, но быстро трет ладонью по плечам, пытаясь согреть - как будто до этого и не осознавал, что она говорила всерьез. - Намного. Иноске подхватывает ее одной рукой за бок - видимо, устал уже от ее медлительности, он сам быстрее все может сделать - и протаскивает ее почти через всю комнату поближе к огню. Канзаки в ответ только обвивает послушно его руками, удерживаясь, чтобы не отдалиться ни на секунду: в эту игру они могут играть и вдвоем. Холодно, холодно, холодно, и ткань юкаты так неприятно теперь царапается. Иноске усаживает ее спиной к ирори, заставляет опуститься на колени - в своей заботе ей кожу обжигает о татами, но это мелочи - и вдруг сам располагается напротив, от огня подальше. На очень целомудренном от нее расстоянии, для него нехарактерном, и ему почти тянуться к ней приходится, чтобы целовать продолжать, и руками он теперь только лицо ей держит, больше не двигается. И смотрит не на нее теперь, а на стену, где совсем недавно ее зажимал - как в назидание, чтобы не забываться. Не ведет ее он за руку никуда больше, ничего показывать и пробовать нового не хочет - только послушно стоит на месте, где безопасно, смиряясь и радуясь, что могут хотя бы находиться все еще рядом. Аой выжидает недолго, но ничего в лучшую сторону не меняется, только замедляется и затухает - а ведь снаружи совсем по-другому все было. Перемена в его настроении настолько очевидна, что ей не надо ничего кожей ощущать сильнее обычного: на энгаве они лежали бесконечно влюбленные и друг другом наслаждающиеся, как после долгой разлуки, обо всем остальном забыв - теперь же вдруг довольствовались малым и обходились лишь необходимым для поддержания жизни. Непривычно… Канзаки пытается потянуть его на себя, но тот опять не поддается упрямо, чуть хмурясь, будто ему неприятно. Придется ей их вести в этот раз, он же не двигается почти - и от этой мысли она сначала немного теряется, потому что это тоже так… непривычно. Аой встаёт с колен, изворачивается в его руках, уходя из захвата, теперь ее сдерживающего, и мимолетно охлаждает своими ладонями его лицо в ответ. - Не нужно, - отодвигается от нее Хашибира ненамного, когда она пытается потянуть на себя хаори. - И так хорошо. Взгляд полный недоумения и удивления он принципиально игнорирует, как будто бы одежду всегда любил носить, не мешала она ему никогда, и ничего странного в им сказанном нет - и только перехватывает ее ладонь и прижимается к ней щекой. Успокаивая - будто она неразумный ребенок. Останавливая - будто она глупость какую-то совершает. Он так никогда не делал. Теперь Аой начинает раздражаться: на испытанном эмоциональном подъёме она была готова мириться с неуверенностью, но откровенного сопротивления не ожидала. Ей стыдно, потому что не ей его в чем-либо обвинять, но ее это вдруг отбрасывает назад, совсем неожиданно, совсем не мягко - хотя едва ли это было даже близко к тому, что Хашибира сам так долго от нее терпел. Канзаки не сдается и упрямо дёргает ткань уже другой рукой. Хашибира в ответ резко выдыхает сквозь зубы, стреляет взглядом куда-то в угол и обратно ей на лицо и хмурится, дергаясь от нее. - Я же сказал, что не нужно. - Иноске очень не любит, когда с ним спорят, да еще и так откровенно не признавая авторитета. Но она тоже очень, очень упрямая. И когда-нибудь это будет стоить ей с ним большой ссоры, может быть, даже не одной - но если сейчас это ее упрямство применить правильно, то эта ссора все же состоится в их будущем, и после нее они будут также громко мириться, как и ругались, если не больше. Потому что Иноске только думает, что он все знает - хотя ничего он не знает. Она тоже ничего не знает, конечно, но не знает она всё-таки чуть лучше него, и в этом у нее сомнений сейчас нет абсолютно. И из всех людей в этом мире ее будет останавливать и рассказывать про благоразумие и осторожность Хашибира Иноске? Да не в этой жизни, да и в следующих тоже - едва ли. Но Аой согласно кивает и касается губами его скулы, успокаивая. Напролом с ним идти все равно не получится, он ее пересилит даже не вдыхая, да и глупо это - может быть, нежной и ласковой у нее получается быть плохо, но действовать умнее и хитрее явно выходит лучше. Поэтому Канзаки послушно отсаживается, но ближе, чем была; за хаори больше не держится - только руки ему на плечи положила; и очень внимательно ему в глаза продолжает смотреть, чтобы он тоже с нее взгляда не сводил. В этот раз не сводит. Аой вспоминает, что хищники обычно так смотрят на добычу, и от этого становится немного веселее. Очень интересные у них игры сегодня получаются - и странный азарт в ней теперь загорается на смену раздражению. Она все понимает: Иноске тоже достаточно уже натерпелся и тоже больше не хочет лишний раз рисковать. Он очень не хочет опять все испортить, хотя от него тут ничего и не зависит почти - но, может быть, если бы он очень хорошо к ней прислушался, то почувствовал бы перемену к лучшему. Аой кажется, что это настолько очевидно - разве не слышит, как она даже дышит сейчас свободнее? - но потом задумывается, что, возможно, и во все предыдущие разы было так же, и Хашибира просто не хочет в очередной раз обманываться и больше этому не доверяет. Или устал надеяться и ждать - он же не железный, и опять не в упрек это ему… Но сейчас, она уверена, сейчас все будет по-другому, может быть, не до конца - но уверенности в ней явно больше, чем в додзё, желания больше, чем у нее в комнате, вера сильнее, чем в ванной, и ей опять… очень интересно. Нельзя такую возможность упускать - в их ситуации это почти равносильно преступлению. С Иноске играть надо по его правилам и его методами, поэтому Аой дожидается, когда тот снова расслабит плечи и выгнется ей навстречу немного - какой же он тактильный, как ему непросто удерживать себя на расстоянии, да и неудобно же так - запускает ему в волосы пальцы и медленно проводит языком по нижней губе, дразнясь. И сразу же чувствует, как он сбивается на вдохе - успех. Она перехватывает его сильнее, усаживаясь почти ему на колени, пока ведет языком по щеке и до шеи вниз. Хашибира замирает послушно почти, не отталкивает и как-то совсем для него неловко только ловит ее за локти. Все ему приятно, все ему очень хочется, все он чувствует в разы острее других; но сам себе придумал что-то и теперь сам себе верит, что кому-то лучше этим своим решением делает. Бедный, бедный Иноске - ему и правда так тяжело отпустить контроль и расслабиться. Глупый, глупый Иноске - иногда даже не подозревает, как с ним просто, но лучше это так и останется для него секретом, иначе совсем неуправляемым будет. Аой дергает уголком рта прежде чем прикусить ему оголенное уже плечо - и не заметил - в самую малость мстительно, и другой рукой дергает за пояс; это было так просто, что почти смешно. Хашибира только опять не смеется, лишь вздыхает - так тоже не пойдет - и она игриво возвращается языком к его уху. - Хватит, - Иноске пусть и старается звучать грозно, но в этот раз у него получается совсем неубедительно: от нее даже не отодвигается и смотрит на нее совсем не упрямо. Ничего ему не хватит, все ему очень от нее нужно. Но Канзаки все же решает больше его не мучить, он ведь и правда верит, что ситуацию своим поведением пытается спасти. - Мне очень холодно. Аой чувствует себя чуточку глупо, но это все, что ей приходит в голову - и это уже лучше, чем ничего. Но Хашибира смотрит на нее, будто она, и правда, дура - потому что ему это ни о чем не говорит - и бросает взгляд на ирори позади, пытаясь рукой нащупать опять свой глупый пояс и затянуть его на своем глупом хаори. Иногда она тоже забывает, с кем имеет дело. Все ему нужно объяснять. За ухо его приходится, все же, укусить, чтобы отвлечь его внимание от одежды - и Иноске дергается, потому что явно этого совсем не ждал, и сам того не желая бьет ее плечом по зубам снизу вверх. - Я же говорил, - и Аой даже боли не чувствует от прикушенной случайно щеки, потому что Хашибира звучит почти жалобно - он в произошедшем только подтверждение своих мыслей находит. Может быть, все же, по-другому было надо - но никакой альтернативы у нее как не было, так и не появилось в голове. Оба они все еще дерганные, и в этой трясине тревоги теперь может утонуть не только она, но и он; но сейчас у них появилась возможность из этого болота попытаться выбраться - потому что она, наконец, перестала в нем хотя бы захлебываться - и осталось только его заставить это услышать и понять. Аой вздыхает, поджимает губы и отдаляется немного, чтобы он больше плечами и локтями ее не пихал, и пытается что-нибудь еще придумать, пока не ловит на себе его взгляд. И к ней приходит понимание, в этот раз даже своевременно, без запозданий. Иноске очень внимательно на нее опять смотрит - и очень ждет, очень хочет сейчас оказаться неправым, чтобы она его переспорила. Пояс ее юкаты улетает куда-то очень далеко в противоположный угол. Она замечает, как взгляд Хашибиры замирает на ней, как дергается его кадык, и как у него рот сам собой чуть-чуть приоткрывается. - Мне холодно, - повторяет она, позволяя себе улыбнуться - смелости и азарта у нее сейчас через край, даже пальцы покалывает, и прикушенная щека совсем не болит. Аой изворачивается, сбрасывая только мешающую ей сегодня юкату - и тоже у нее теперь ни стыда не осталось, ни совести, ни манер - и краем сознания думает, что откидывает одежду ногой подальше от искр совсем не женственно и не элегантно, как это делают ойран. Но ей уже поздно учиться и остается надеяться, что Иноске к этому не привык. Хашибира бросает взволнованный взгляд вслед ткани, но Канзаки опережает любые его слова и мысли, протягивая ему руку: - Ты лучше всего греешь. Иди уже сюда. И в этот раз Иноске дважды просить не надо - он всегда очень исполнительно подходит к ее просьбам, особенно сказанных таким уверенным тоном. Поэтому он тянется к ней покорно, быстро отбрасывает излишнюю осторожность и очень скоро, совсем осмелев, послушно согревает ей все, до куда дотягивается и рукой, и губами, и языком - все как умеет и уже знает. И совсем, совсем больше не говорит ничего против, перестает смотреть куда-то еще и очень быстро про тревоги свои забывает - как и большинство мужчин, концентрироваться он может только на чем-то одном. От этого, тоже, немного смешно. Но Аой быстро становится всего мало, триумф ее победы окрыляет, как никогда; и она шепчет ему в губы: - Так нечестно, ты тоже, - и дергает его за край пояса его хакама - узел послушно развязывается, ведь она же ему его сегодня и повязала в назидание - и Иноске, совсем не споря, их стягивает, пока она ему помогает ногами, потому что оторваться от него сродни пытке, а двигается он до безумия медленно почему-то. Или это ей так кажется, он же всегда был быстрый… И жадный - Иноске входит во вкус, перестает довольствоваться малым, наконец, совсем себя отпускает и в напряжении сдерживаться с ней перестает. Как же теперь хорошо. И ей становится так жарко, что она уже и не помнит, как мерзла. Ей теперь так всего недостаточно, хотя просто расслабленно лежать с ним на холодной энгаве стало одним из лучших воспоминаний в ее жизни. Ей теперь только надо его приласкать, долюбить, дозаботиться и додать - и у него все, что есть, себе забрать. И ей так хочется - она уже знает, как хорошо Иноске все может и умеет - что она и не помнит, как совсем недавно в этой самой комнате его боялась. И не хочет больше вспоминать. Никогда. - Пожалуйста, - она держится за его запястье, и ей немного стыдно, что она еще не может найти в себе сил словами сказать, что ей надо - но Хашибира и так понимает. Все он знает. Иноске послушно укладывается набок и тянет ее за собой, подставляет под себя локоть, словно всю жизнь к этому готовился, быстро облизывает себе пальцы, совсем не придавая этому значения будто - но Аой почему-то не может оторвать от этого взгляда и забывает вдохнуть - и усмехается ей лукаво. Как же ему это идет. Пусть всегда так усмехается, она не против, только бы не смотрел на нее больше так отчаянно, как совсем недавно - этого она тоже вспоминать больше не хочет. Но слишком все медленно! Канзаки нетерпеливо дергается ему навстречу, и сразу же сильно жалеет, кривясь - и почему она суетится, время ведь есть и спешить некуда. Надо было не торопиться. Надо было терпеливо ждать. Хашибира тоже замирает - и как будто тоже начинает вспоминать, о чем не хотел и о чем до этого совсем забыл: все у них совсем непросто и нелегко еще. Только бы руку не убрал. Аой надо его отвлечь; пусть они и ходят по тонкому льду - но не тонут же еще! - поэтому она спрашивает его о первом, что приходит ей в голову, только бы не дать ему потеряться опять в своих мыслях. Он же не виноват, что ей теперь больно - она сама дернулась. Он же не виноват, что все так сложно; может быть… может быть ее вины в этом тоже не так уж и много. - Откуда ты знаешь, как все делать? - хороший вопрос, подразумевает, что его старания не уходят напрасно, а умение оценено по достоинству, поэтому дух ему точно приподнимет. И, одновременно, плохой: только произнеся уже вслух Аой понимает, что не так уж и хочет знать на него ответ. Это ничего не изменит - и глупо будет обижаться, хоть она ничего не может с собой поделать - но ей сейчас так не хочется слушать про ойран, которая взяла на себя его практическое обучение, или про девушку, слишком благодарную за свое спасение от демона, или про кого-то еще, кто его в эти таинства посвятил. Хашибира не умеет врать - поэтому, как минимум, честно расскажет ей, как все и было, как максимум - будет еще и хвастаться. Он же не знает, что с женщинами надо мягче, по-другому, хитрее… Откуда ему это знать, и это тоже не его вина. Но Иноске довольно дергает уголком рта на ее вопрос - ему и правда приятно, он пусть и вырос в лесу, но все равно же мужчина - и косит на нее взгляд. Аой усиленно цепляется за мысль, что он, все же, отвлекся - и значит это того уже стоило. - У меня, конечно, не было таких полезных и интересных книжек, как у тебя, - и наклоняется к ней поближе, чтобы она точно услышала и увидела его насмешку: если Хашибира находит мягкое место, то подтрунивать про это он будет до конца времен, не уставая. Обе руки у него опять заняты, так что Аой бесстрашно тянется, чтобы щелкнуть его в ответ по лбу - но тот предупредительно клацает зубами в сантиметре от ее пальца. - Но когда я был камуро Иноко, то меня очень много что заставили увидеть, услышать и выучить. Канзаки стыдно, в первую очередь перед самой собой, за всю степень ее неожиданного облегчения: но не было у него никакой ойран, не было никакой спасенной красавицы. Ей не надо ни с кем соревноваться - по крайней мере, сейчас. И, кажется, это не должно иметь никакого абсолютно для нее значения, это ведь прошлое - но ей так приятно, что самой от себя немного противно. Иноске просто по жизни очень самоуверенный, даже когда делает что-то впервые - или обучающие его тогда искусству любви гейши обладали большим учительским талантом - и все он схватывает на лету. Этикет и манеры только остались так и непокоренными, впрочем - там он, видимо, совсем безнадежен - и Аой не может сдержать смешка. Хашибира дергает взглядом вниз и поджимает губы, отвлекаясь от воспоминаний и опять напрягаясь. - Знал бы, что будет так полезно - смотрел и слушал бы внимательнее, - неохотно признается он и задумчиво делает что-то пальцами, Аой только движение внутри улавливает. - Так лучше? Намного! Аой давится вдохом и кивает, упираясь ладонью в татами. - Или я просто от природы догадливый, все могу, - привычно уже хвастается Иноске чуть позже, вернув былую уверенность и с явным удовольствием наблюдая, как Аой под ним мечется и начинает рвано дышать. Она решает с ним в этот раз не спорить, только соглашается с ним вслух - и не сразу понимает, что делает это слишком много раз подряд. Потом уже тоже решает не останавливаться: ей несложно, а Иноске так приятно, что на него даже смотреть не надо было, чтобы это почувствовать. Хашибира опять очень старательно подходит к тому, что делает, и оттачивает свои навыки с поразительной скоростью - и правда, все он может - и в этот раз разрядка, которую она уже приготовилась ждать, приходит так быстро и неожиданно, что застает Аой почти врасплох; но Иноске не имеет ничего против такого приятного шума, и только молча рассматривает ее в ответ, сам себе удовлетворенно кивая. Впрочем, даже просто лежать на его плече, как потом выясняет Канзаки, становится отдельным видом удовольствия, и поэтому она позволяет себе ненадолго прикрыть глаза и расслабленно уже водить пальцем ему по груди, чтобы он не подумал, что она заснула. Иноске не возражает - он, наверное, ее и не будил бы, даже если бы она захрапела - и опять только громко дышит и с ее волосами играется свободной рукой, будто лежать совсем без дела на месте не может. Наверное, и правда не может - не привык, ведь ему всегда надо быть настороже. Аой сбрасывает с себя сонливость, вспоминая, что ничего еще не закончилось, тянется и кладет руку ему на щеку, поглаживая - и Хашибира послушно трется о ее ладонь, прикрывая глаза. И все же… Никогда он не расслабляется до конца, все еще продолжает ждать подвоха - челюсть так сжата, что желваки выпирают. Всегда напряжен, всегда внутри натянут, как струна - даже сейчас, пока они лежат без одежды у ирори в его доме, казалось бы, расслабленные - все равно готов подскочить и защищаться. Всегда готов остаться один на один с миром. Даже сейчас продолжает думать, что с этим миром он один на один и стоит. Иноске может быть и не знает, что можно по-другому - но как же ему должно быть тяжело так жить. Аой привстает на локте, подтягивается наверх, обжигая бок о неровности пола, и целует его - как будто это помочь ему может или существование как-то облегчить - и неожиданно для себя самой злится. Злится, что все так вышло, что мир был таким беспощадным, что боги - или кто еще мог бы повлиять на это - позволили Музану и всем его детям почти тысячу лет творить это безумие. Что у них обоих так мучительно мало людей в жизни осталось - всех, кого смог, Кибуцуджи с собой в небытие затянул, а кого не смог - изувечил, чтобы на всю жизнь следы оставить в напоминание. Даже Иноске - один из немногих, кому повезло, и как же она этому рада сейчас - вернулся со шрамами такими глубокими и обмороженными, что чувствительность так и не восстановилась. А ведь для него это было так важно, он кожей почти весь мир ощущает - каково ему жить, будучи отчасти ослепленным? Болит ли у него это, раздражает ли его теперь, что он стал слабее - он ей никогда не говорил, никогда не жаловался, принимал, как всегда, молча и про себя, как должное. Разве он это заслужил? Аой ведет пальцем по до сих пор вогнутым полосам на груди, крест на крест в центре почти пересекающимся - и не уверена, чувствует ли он это ее прикосновение хотя бы немного. Когда она иероглифы на нем писала, этих мест так старалась избегать и ни за что не касаться, чтобы не напоминать ни ему, ни себе, а сейчас осмелела. Под розоватой до сих пор кожей раньше была другая дыра, которую она тоже сама зашивала - сквозная, чудом сердце ему не задевшая - и даже это он пережил, слишком упрямый был всегда, чтобы умирать так просто и так рано. А она тогда так переживала, не знала еще… Не знала еще, что зашивает грудь, на которой вот так лежать будет, будто и нет других мест в доме, не знала, что будет причиной, почему так надоевшая ей тогда наглая усмешка будет часто превращаться в очень болезненную - из-за нее, потому что Канзаки Аой слабая, потому что ни ему ни себе тоже не верит, потому что тоже боится расслабиться и начать жить - и тоже всегда натянута, как струна, всегда готовая бежать и прятаться. Ведь Энму обещал вернуться, обещал найти и обещал мучить, долго, унизительно и просто потому, что может, и ничего ему за это не будет - он даже ей показал, что именно с ней будет делать, чтобы она все эти годы помнила и ждала того, что грядет. Чтобы никогда об этом забыть не смогла, ни при каких обстоятельствах… Аой дергается и присаживается от очередного своего осознания, так резко, что даже Иноске под ней вздрагивает, от своих собственных мыслей отвлекаясь. А ведь она уже знала, давно уже, это не новость! Но только сейчас, по-настоящему разозлившись, вдруг полностью и до конца поняла. Он же ее не найдет больше. Больной ублюдок давно уже горит или мерзнет в аду, в компании с отцом своим прародителем и всеми своими собратьями. Даже Доума у нее больше ничего забрать не сможет - и не потому что забирать у нее больше нечего, а потому что Хашибира его своими руками туда же отправил, за нее тоже, как будто бы, отомстив. Тот самый Хашибира, который лежит сейчас рядом с ней - совсем без одежды, совсем беззащитный - и смотрит на нее опять с немым вопросом в глазах. За ней никто больше не придет. Никто ее здесь искать не будет, вокруг только лес и дикие звери; никому она больше не нужна и никто ее больше не тронет. А даже если найдет - в углу стоят не один, а два ничирина, и сама она умеет дыханием пользоваться, надо будет - себя защитит, ведь Хашибира всему научит и старое вспомнить заставит в додзё. Но ведь не надо будет: Иноске не позволит к ней даже подойти, точно также, как и не даст упасть ей с сосны - пусть она и сама прекрасно удержится, он защитит и подхватит на всякий случай; точно также… как и сам никогда ей специально не сделает больно. Аой оборачивается и разглядывает плечо, в которое он несколько часов назад так вцепился зубами - и не было там никаких следов глубже обычного, до локтя тогда текла только его слюна; она сама себе все придумала, сама в это поверила и сама испугалась. Даже когда ему было так мучительно больно, противно и Иноске заставлял себя сделать что-то, что ему так не хотелось - но продолжал стараться и делать, ведь она его попросила - даже тогда не прокусил! И все вдруг становится так ясно. И так просто. Аой смеется и прижимает ладонь ко лбу, который начинает болеть и заставляет глаза слезиться. На истерику не похоже, но она не может сразу остановиться и притихнуть - Хашибира растерянно смотрит на нее, придерживая за руку, и пытается понять, что же он сделал не так. Бедный, бедный Иноске. Ничего он не сделал не так, все он правильно старался и только хотел, как лучше - несмотря на все ее попытки заставить его сделать ровно наоборот. И как всегда, кажется, все у него получилось. - Я такая глупая, - признается ему Канзаки. Возможно, это первый и последний раз в жизни, когда она ему так скажет, так что этот момент ему лучше навсегда запомнить, он больше повторяться не будет. - Но как же хорошо, что ты такой терпеливый. Иноске ответить не успевает, Аой ему рот бесцеремонно затыкает своим - от него же и научилась, забрасывает на него ногу и ловко залезает наверх: сейчас свою жизнь себе возвращает она, так что командовать пока тоже будет она. И это тоже кажется таким правильным: хотя бы ненадолго Иноске должен расслабиться, передать ей за все ответственность и просто позволить кому-то повести его за собой. Он уже все, что нужно, сделал и даже больше - пора бы ему уже и отдохнуть. Сколько же он ее ждал, сколько она ждала, сколько они вместе ждали. Иноске вздрагивает под ней и осознает все до конца, только когда она привстает над ним, придерживая его рукой под собой. - Не нужно, - вдруг выдыхает он, опять так некстати все вспомнив, и так ему не хочется останавливаться - только глухой не услышит, и так он боится все испортить и опять ее напугать - только слепой не увидит. И, встрепенувшись, цепляется ей за бока, удерживая над собой - в такие моменты Канзаки вспоминает, насколько же он сильный - и не дает никуда двигаться. Не сбрасывает, не отталкивает - сам еще не понял, надо ли; и как же ему сложно в такие моменты, когда эмоций много, и они такие противоречивые. - И так все хорошо, не нужно ничего делать больше, давай просто... Она же его своими руками почти доломала: когда это Иноске осторожничал, не брал на себя риск, не бросался с головой вперед без лишних раздумий? Когда себя останавливал, когда хоть от чего-то отказывался? И все же, от мягкой и нежной руки ломается он гораздо быстрее и легче, чем от железа, зубов и какого-либо оружия. Бедный, напуганный, уставший, потерянный Иноске… все будет хорошо. Надо его успокоить. Надо ему сказать, что все в порядке, что она все решила и все знает, что делает - хотя ни черта она тоже не знает - и что если что-то пойдет не так, то это не будет его виной. Надо его поддержать и заставить в этот раз поверить, хотя до этого не всегда получалось. Но Аой опять слов не находит. Ей тоже все еще страшно, поэтому она тоже замирает в нерешительности сначала - но страшно не так, как было совсем недавно, когда от ужаса все внутренности сжимались до болезненного спазма, когда она как со стороны наблюдала за происходящим, будто и не с ней все происходит. Было страшно, как прыгнуть со скалы в море в жаркий день в первый раз, боязно, потому что впереди неизвестность и обратной дороги уже не будет, тревожно, потому что она знает только так, как быть не должно - а как правильно рассказать ей некому. Придется самой во всем разбираться. Но и впервые было так интересно, так волнительно, с покалывающим пальцы предвкушением - как перед дальней дорогой, в которую она так долго хотела с ним отправиться, как в начале приключения, когда можно только догадываться, что же там их будет ждать. Она столько слышала, столько читала и думала, что сейчас, стоя уже на краю, почти готовая, не прыгнуть в омут - было вершиной глупости. Ей так хотелось начать уже, наконец, жить. Надо было многое Иноске еще сказать, многое объяснить и о многом спросить. Не так торопиться, возможно - времени у них теперь было много, и спешка была ни к чему. Лучше было бы продолжать все чуть более вдумчиво - как она обычно и делает, и чуть более расслабленно и уверенно - как Хашибира обычно себя и ведет. Но Аой смотрит ему в глаза - и в них вся зелень весеннего леса, а не мертвое синее небо, в нем нет и тени иероглифа, а волосы отливают ночью и разметались по татами, которые она сама отмывала от пыли недавно. Во взгляде его нет голода, нет издевки, нет превосходства - только странная смесь волнения, восхищения, надежды и ожидания. Опять он от нее ждет чего-то - молча, послушно, терпеливо - может быть, он и сам ещё не знает, что именно он так ждёт. Аой уже очень долго молчит, и надо ему хоть что-то ответить. Что-то, что все ему объяснит и расставит на места, обнадежит и дать понять, что все будет хорошо несмотря ни на что. И единственные слова, которые ей приходят в голову - и она очень надеется, что ему их будет достаточно - это: - Я люблю тебя. Она произносит их вслух - и удивляется, как же правильно и легко они звучат, как легко отражаются в коридорах большого и такого пустого дома, как будто только они и должны здесь звучать. Иноске судорожно почти выдыхает и смотрит с таким лицом, будто ему очень, очень хочется ей поверить, но он из последних сил не позволяет себе потерять бдительность. Глупый, бедный мальчик в теле уже мужчины, потерянный в лесу и умеющий рассчитывать только на себя. Столько ему еще предстоить научиться, столько понять. Столько раз еще от нее эти слова услышать. Аой улыбается - у нее теперь все так просто, впервые в жизни - гладит его по руке, давая ему время впитать в себя и осознать, что она ему только что сказала. У него в голове свои сражения - и она от него не ждет сейчас ответа. У Иноске всегда с этим были сложности. Но хватка ослабевает, и вес ее он больше не удерживает так отчаянно - только помогает придерживать - и улыбается ей в ответ облегченно. Верит. Аой сжимает свободной рукой его плечо, которое он всегда готов ей подставить и которое все выдержит, задерживает дыхание и опускается под своим весом. Не через силу. Потому что сама захотела. Больно… было. Аой тихо шипит сквозь стиснутые зубы, сжимает пальцы все сильнее и мотает головой, будто это поможет отвлечься. Смешно было сейчас кривиться: любая ее тренировка годы назад была в десятки раз хуже, изматывающе и болезненнее; она умела дышать так, чтобы переломанные кости быстрее срастались, и прекрасно знала, что не делает ничего неестественного для ее тела - и все равно ничего с собой не могла поделать. Канзаки садится до конца, так, что его живот начинает греть бедра, и только тогда позволяет себе выдохнуть, утереть проступившие слезы рукой и облегченно засмеяться. Все было так тяжело и так одновременно просто. И все плохое, наконец, осталось действительно позади. Она все смогла. И они все смогли. Иноске смеется с ней эхом, гладит ее по животу и ногам, отвлекая, тянется к ее лицу и совсем ни к чему не торопит. Аой трется щекой об его шершавую ладонь и по глазам видит, что он, кажется, все же придумал ей ответ - или же давно уже его знал - и теперь только ждет, когда она вернется к нему и сможет его выслушать. И смотрит на нее, как будто ничего прекраснее в этой жизни не видел. Никто и никогда на нее так не смотрел. Канзаки послушно опускается на него, следуя за рукой, старается дышать ровно и привыкать к новым ощущениям, как по-другому вдруг чувствует себя тело, как наполнено и правильно она себя ощущает - будто так и должно быть. Ведь так и должно быть. Она теперь совсем женщина, но все будет хорошо. У нее целая жизнь впереди, чтобы привыкнуть и разобраться, что к чему. Спешить уже некуда. Аой ложится на него грудью, поверх его шрамов - и знает, что он ее чувствует, пусть и кожа там вся исполосана. Подставляет послушно спину и затылок под его ладони - и Хашибира прижимает к себе так сильно, словно ее ветром или волной унести может куда-то далеко, и чему он совершенно не может позволить случиться. И опять не решается ей свой ответ сказать. Смешной он такой иногда - они теперь в таком виде лежат, что нечему уже смущаться должно быть, и все же. - Я дома, - шепчет ей на ухо Иноске, и второй раз за день ей доказывает, что иногда он не разбрасывается словами, а очень вдумчиво, взвешивая каждое у себя в уме, подбирает. И потом, словно сказал недостаточно громко, недостаточно сильно для такой важной, очень для него важной вещи, повторяет, чтобы она тоже точно поняла. - Я дома, я дома, я дома. Аой упирается носом ему в щеку и позволяет себе, наконец, совсем расслабиться у него в руках и немного на нем отдохнуть - им теперь спешить некуда, все плохое уже позади, а будущее от них никуда больше не сбежит. И улыбается: он ее внимательно слушает, даже когда она рассказывает ему про вежливость и манеры, пусть и пользуется потом этими знаниями совсем не так, как принято. - С возвращением. И это все, что он от нее так ждал. Вдумчивый и аккуратный настрой теряется удивительно быстро - чуть отдохнувшая и пьяная от победы над самой собой Аой чувствует, как быстро пропадает боль, как снова просыпается азарт, как тело, будто от долгого сна пробудившись, ощущает голод, отдаленно знакомый - и не понимает до конца, что именно ей теперь с этим делать и как. Иноске постепенно, но уверенно возвращает контроль себе; он уже все ей сказал и успокоился, так что поигрались в осторожность - и хватит на сегодня, терпение у него не было бесконечным. Ведь ему так хочется ей все-все показать и попробовать, что он знает - а знает он все - Аой смеется и послушно дает себя опустить и нависнуть над ней. В следующий раз она не поддастся так легко, но сегодня пусть выигрыш останется за ним, да и ноги у нее уже начинали дрожать от напряжения. Он ведь такой снова в себе уверенный и счастливый - как она может ему не поддаться. И ей так легко ему в этот раз довериться, как никогда раньше: подставляет уже привычно плечо - теперь хватку ощущает в разы острее, выгибается навстречу послушно - и стонет, хотя раньше всегда стеснялась, но теперь молчать невозможно, потому что все теперь по-другому, сильнее и ближе. Последняя, единственная тревожная мысль крутится у Канзаки в голове, не давая до конца успокоиться - и она бормочет ему почти бессвязно, что-то про конец, что-то про то, что у нее внутри, что-то про детей - очень глупо звучит, особенно для врача, но ей одновременно и не связать мысль, и не успокоиться, и это… так ей сейчас мешает. Ему это тоже, судя по всему, мешает - Хашибира очень не любит, когда она от него отвлекается. - Я все знаю, - вздыхает он немного обиженно, будто она его обвиняет в том, что он зверь неразумный, и прикусывает в изгиб шеи. - Перестань уже так много думать, тебе понравится. Аой верит на слово и слушается. Иноске ведь никогда не врет - ни в том, что у него все под контролем, ни в том, что ей и правда придется все по душе. Одно от нее утаил - насколько же ей все понравится. Откуда-то приходит воспоминание - мужчинам приятно, когда узко и горячо. Канзаки не уверена, где именно она это услышала - может быть, это обронил мужчина со странными глазами, который стоял посреди ее комнаты на грязном татами в чем-то темном измазанном… или это была шутка кого-то из пациентов, которая так и осталась у нее на подкорке. Или где-то в ее книгах это было написано, или женщины, которых она с таким стыдом и трепетом подслушивала, смеялись об этом, или это просто знание, также из ниоткуда приходящее, как и многие до этого - Аой не понимает, не помнит и вспоминать уже не хочет. У нее только мысль осталась, и она ее повязала на себя в уме, как яркую ленту, чтобы больше никогда, никогда не забыть: Иноске все это время ее так долго и так терпеливо ждал. Столько лет выживал в лесу, чтобы столкнуться случайно с невезучим охотником, украсть у того меч смеха ради - а бедняга ведь даже не знает, насколько его провал был судьбоносным - и просто узнать о существовании деревни, где Аой все это время и была. Столько месяцев тренировался, сражался, лечился и снова сражался, чтобы выполнить свою миссию, найти свое место и самому для себя все решить. Столько недель терпеливо сидел рядом с ней и упрямо не уходил, когда он уже все понял, а она с собой продолжала бороться. Аой тоже его так долго все это время ждала. Поэтому сейчас она вся чуть напрягается, раз все остальные движения он взял на себя - она же тоже охотница, дыханием может контролировать каждую мышцу - и обнимает его даже изнутри; и Иноске ей отвечает звериным почти рычанием… или стоном, так на ее собственный похожим, она не уверена, какой из звуков в комнате чей. Поэтому сейчас она снова закидывает бедро ему на пояс, но оно снова соскальзывает в движении - и в этот раз он его перехватывает так, будто это самая ценная ноша, которая у него когда-либо была. Поэтому сейчас она заставляет его опуститься, лечь почти на себя грудью, шрамами исполосанную и нежное сердце хранящее, которое ни один яд не берет; давит ему на затылок пальцами, зарываясь в волосы, находит губами ухо и говорит. Мысли у нее в который уже раз путаются, наплывают одна на другую и никак не хотят выстраиваться в последовательную цепочку - но Аой все равно продолжает рассказывать. И Иноске ее, как всегда, очень внимательно слушает. Говорит, что он сильный, смелый, самый лучший и такой горячий - едва ли он это всерьез от кого-то слышал, а даже если и слышал - то точно не достаточное количество раз, так что она берет эту заботу на себя. Говорит, что он для нее совсем не тайфун, а свежий бриз в удушающую жару, первый согревающий луч после бесконечно долгой зимы, теплый дом в лесу, который она и не надеялась найти - стихи ей теперь совсем в голову не идут, так что приходится ей своими словами объяснять, пусть может и не такими утонченными и элегантными, как мог бы сказать кто-то другой. Но Иноске ими тоже не избалован, поэтому количество слогов ему не так уж и важно… совсем не важно. Говорит, что он теперь может расслабиться, она никуда от него не сбежит, не уйдет и не спрячется - и что все будет хорошо. И что ей с ним, тоже, так хорошо. Аой надеется, что этого достаточно, на сейчас. Потом - завтра, через неделю, через месяц, всегда - она будет ему повторять, когда нужно, потому что ей так хочется его теперь долюбить, приласкать и наполнить тем, чего ему столько лет не хватало и чего он никогда не имел. Хотя бы это она может для него сделать. Он же ей сказал, что нашел дом, а значит, нашел свое место, и если место это было с ней рядом - и у него свои понимания этой жизни, но она спорить не будет - то это ее забота сделать так, чтобы ему было тепло и уютно. Аой надеется, что этого будет достаточно, и даже не подозревает, что это уже намного больше, чем Иноске позволял себе думать. Она потягивается, разминает затекшее колено и в шутку проверяет пульс у навалившегося на нее Хашибиры; положение уже такое привычное, что без него было бы неуютно. Иноске только мычит в ответ, подавая признак жизни, сильнее рукой ее по груди перехватывает и носом еще больше ей в волосы зарывается. - Всю меня опять измарал, - вздыхает Канзаки, проводит рукой по своему животу, собирая доказательство того, что Иноске-все-знает-расслабься, и тянется к отброшенной юкате, чтобы вытереться - холодит. - Опять стирать придется завтра. - Ты бы мне иначе не поверила, - гнусят ей в ответ, но очень довольно, очень расслабленно. - Или предпочитаешь отмывать с пола? Аой бьет его ладонью по животу - несильно, но чтобы больше неповадно было шутить так неприлично. Будто это его остановит. Потом думает, что отвечать ему в таких случаях все же надо в том же ключе - а если ей получится заставить покраснеть Иноске еще раз, то ее жизнь, можно сказать, удалась. - Лучше со стены, - усмехается Аой и вздыхает полной грудью. - Мне теперь интересно. Завтра попробуем - будешь меня там держать, вместо тренировки на пресс и не только. Сказал бы ей кто два года назад, что она такие разговоры с ним будет вести, когда он на нее травяной настой выливал - и что ей действительно будет это интересно - ни за что бы не поверила и в сумасшествии бы обвинила. И ей так теперь хочется переписать их последнее воспоминание у стены. И в ванной! И в комнате у себя, и на кухне в поместье Бабочек, когда они вернутся - им столько теперь наверстать надо, столько попробовать, ведь ей больше, наконец, не страшно и только интересно. И правда, никакого стыда у нее не осталось. Но Хашибира вдруг на это весь подбирается, приподнимается на локте и смотрит на нее задумчиво, почти грустно. - Не знаю, будет ли так завтра... или ещё. Аой чувствует, как ее сердце пропускает удар, и медленно поворачивает на него голову - слишком уж у него напряженный голос. И несколько секунд - очень мучительно долгих секунд молчания между ними - думает о том, что неужели она все не так поняла? Могла ли она так ошибиться, и, если да, то что это тогда все было? Временным развлечением? Соревнованием? Или Иноске все же хочет, чтобы она ушла? Или только теперь хочет, чтобы она ушла? Хашибира вздыхает и отводит от нее взгляд. - Мы же договаривались только на функциональные тренировки… - и все же не может выдержать серьезное лицо и ломается в ухмылке - слишком ему нравится ее терпение испытывать. - А это точно в них не входит, так что не думаю, что у нас получится… Аой не сдерживается и толкает его в плечо - нельзя так с ней шутить, нельзя так дразнить, она же совсем была не готова и совсем забыла, как отвратительно Иноске подбирает слова и как целенаправленно иногда испытывает ее границы! И поэтому опять провалилась в свою пучину переживаний, почти по привычке, воспринимая все слишком всерьёз - а с ним так нельзя почти никогда... Тот только смеется - и совсем не понимает, почему она так рассердилась, он же ее просто передразнивает: она сама в додзё так ему говорила накануне про тренировку на мечах, да и вообще, смешно вышло - перехватывает ее руку, притягивая к себе, и добавляет снисходительно. - Но раз ты так настаиваешь, попробуем их тоже включить, что поделать. Она уже совсем забыла, какой Иноске наглый, и как он любит целоваться во время разговора, даже когда она на него ругается. Она уже совсем забыла, как ей самой это нравится, если ругается она не всерьез. Да и передразнил ее, на самом деле, хорошо - забавно получилось, если бы она не начала переживать обо всем сразу же, как она так часто делает, могла бы и посмеяться. Может быть, он прав, и ей надо иногда чуть меньше думать - и с ним ей придется этому научиться, потому что иначе выжить будет невозможно. Она уже совсем забыла, что он ей все, что надо, уже сказал и во всем признался, и что врать он совсем не умеет - говорит всегда слишком прямо и дважды не думает. Надо ей постараться больше не забывать. Аой послушно обвисает в его руках, все же выговорившись несмотря на язык в ее рту, позволяет ему опять трогать свое лицо - очень нежно, совсем не так, как когда он вжимал ее в себя и в татами какие-то минуты назад - и гладит его в ответ уже тоже мягко: ему очень легко почти все прощать. Она смотрит в глаза и с облегчением понимает, что не видит там больше ни боли, ни страха, ни отчаяния - только снова присущая ему бесконечная уверенность и тепло, которое спустя столько лет ему теперь есть, кому дать и от кого получить. Иноске лениво тянет ее на футон - почему-то ей кажется, что спать они еще долго не будут, и так и останутся лежать на нем сверху, опять не отрываясь друг от друга, как на энгаве. Она не была против. Им абсолютно некуда было теперь спешить, и холодно теперь тоже не было. Снаружи остервенело взвыл ветер, сгоняя с горы первый снег, и Аой не сразу понимает, что же ее в этом звуке так удивило. Она его услышала - потому что в ее голове была тишина, и голос, так долго не дающий ей жить и дышать, замолчал.