Трагедия самозванки

      Ее свадьба стала самым громким спектаклем империи за последние годы. Тронный зал Нильфгаарда преобразился до неузнаваемости: мраморные колонны оплели гирлянды белых роз и золотых лент, с потолка свисали хрустальные люстры размером с карету. Тысячи свечей в золотых канделябрах превратили огромное пространство в море теплого, дрожащего света. Воздух душил ароматом благовоний и цветов — слишком приторным, слишком тяжелым.       Оркестр из сорока музыкантов в черных камзолах играл древние нильфгаардские марши — те самые, под которые короновали императоров и хоронили героев. Музыка была безупречна: арфы и виолончели сплетались в величественный хор, и в каждом аккорде слышалось не только торжество, но и печать неизбежности, словно сама мелодия знала больше, чем позволяла сказать.       Она стояла у алтаря из черного мрамора в белом платье из альдерсбергского шелка — самого дорогого, какой только можно было найти. Ткань переливалась в свете свечей жидким серебром, а тысячи крошечных жемчужин, вшитых в корсет, сияли ярче звезд. Шлейф, тяжелый и роскошный, тянулся за ней так далеко, что двое слуг едва удерживали ткань, чтобы та не коснулась пола. Фата из туссентского кружева ниспадала до самого пола, а золотая диадема с сапфирами Цинтры — семейная реликвия, извлеченная ради этого дня из императорской сокровищницы, — давила на виски неприятным, болезненным весом.       Через несколько минут жрец произнесет последние слова, и она станет императрицей. Цириллой Фионой Элен Рианнон фан Цинтрой, супругой Эмгыра вар Эмрейса, властительницей половины известного мира.       Окончательно и бесповоротно.       Она подняла взгляд и едва заметно поджала губы. Перед ней возвышался сам Эмгыр в парадном черном мундире, расшитом золотом. Орден Великого Солнца на груди сверкал рубинами, а на поясе висела церемониальная сабля с рукоятью из слоновой кости. Он выглядел так, как должен выглядеть император — величественно, недосягаемо, холодно, изысканно. Когда он смотрел на нее, в его темных глазах не было ни тепла, ни страсти — лишь спокойное удовлетворение человека, получившего желаемое.       За их спинами разместились все, кто имел значение в империи. В первых рядах — герцоги и маркизы в тяжелых бархатных одеждах, усыпанных драгоценностями. Дамы в платьях из ковирского шелка с веерами из перьев экзотических птиц. Послы из дальних королевств — в пышных традиционных одеяниях. Генералы — в парадной форме с орденами на груди. Высшее духовенство — в белых ризах с золотым шитьем.       Среди них выделялась леди Стелла, женщина, долгие годы воспитывавшая ее в Нильфгаарде. Лицо ее светилось так, словно этот день был вершиной всей ее жизни. Она и вправду относилась к ней с добротой, заботилась, учила, оберегала, но никогда — с теплом матери. Забота Стеллы была ровной и сдержанной, почти безличной: не обязанностью, но и не любовью. Теперь же, глядя на ее торжествующую улыбку, она не знала, что внушало больший холод — эта гордость наставницы или безразличная власть Эмгыра.       Все гости без исключения взирали на нее с подчеркнутым почтением. Для них это был исторический миг: наследница Цинтры выходит замуж за императора Нильфгаарда. Союз двух великих домов, символ единства империи, конец старых войн и предвестие новой эры.       Красивая сказка — если не знать правды.       Но многие знали. Она видела это в их взглядах — слишком внимательных, изучающих, словно они рассматривали диковинного зверя в клетке. Барон Карас, сидевший в третьем ряду, смотрел на нее с холодным любопытством ученого, изучающего редкий феномен. Графиня де Стэль — элегантная женщина с ледяными голубыми глазами — едва сдерживала усмешку, время от времени что-то тихо говоря своей соседке. Молодые дворяне в задних рядах перешептывались, бросая в ее сторону взгляды, полные понимания и цинизма.              Они знают, что я — не она, мелькнула мысль, от которой холод пробежал по спине под всеми этими шелками. И всем все равно.       Жрец Великого Солнца — старик с седой бородой до пояса — поднял руки к потолку. Золотые браслеты на его запястьях звякнули, отразив свет сотен свечей.       — Дитя Солнца, готова ли ты взять этого мужчину в супруги, делить с ним радость и горе, богатство и лишения, пока светило осеняет мир своей благодатью?       Она должна была сказать «да». Одно короткое слово — и ее жизнь изменится навсегда; отказ — и прежняя жалкая тень вовсе исчезнет.       — Да, — собственный голос показался ей чужим.       Слово отозвалось под куполом зала, и где-то высоко, под золотым диском Великого Солнца, это «да» прозвучало как присяга, как печать, которую уже не отменить.       Эмгыр коснулся ее руки: за видимым теплом пальцев скрывался мраморный холод. Он надел кольцо с черным бриллиантом, и оно замкнулось на пальце тяжелым обручем — словно оковы.       — Именем Великого Солнца, светила всех миров, объявляю вас мужем и женой, — торжественно произнес священник, воздев руки к небу. — Да озарит Солнце ваш союз!       Тронный зал грохнул аплодисментами. Трубы возвестили победный марш, барабаны отбили мерный ритм — музыка поднималась все выше, словно сама империя праздновала победу.       В шуме зала Эмгыр склонился к ней. Поцелуй был мимолетным, почти невесомым — и все же достаточным, чтобы завершить обряд.       Она улыбнулась той улыбкой, которой ее учили придворные дамы — радостной и скромной. Только внутри предательски зияла пустота. Ни радости, ни гордости — лишь тишина, похожая на свежевырытую могилу.       Гости поднялись с мест. Аплодисменты гремели под сводами, цветы летели к их ногам. Голоса перекрывали друг друга: «Виват, императрица!», «Да здравствует империя!». Лица вокруг сияли торжеством и радостью.       Фальшивой радостью. Потому что половина из них знала правду. И те, кто знали, кричали громче остальных.       Она же помнила себя другой. Той безымянной девочкой, которая дрожала от холода в развалинах Цинтры и крала хлеб с торговых лотков. Которая ночевала в стогах сена, сторонилась людских взглядов и вздрагивала от собственной тени. Тогда у нее не было ни знатного имени, ни положения — только слезы. Настоящие, соленые, но зато свои.       Была и та ночь в Бругге, когда дождь превратил улицы в бурные мутные реки. Она сидела под навесом лавки, дрожа от холода, пока дверь не скрипнула. Старый суконщик — человек с добрыми карими глазами и мозолистыми ладонями, — позвал ее внутрь.       Лавка была тесной, с запахом шерсти, пыли и чего-то теплого, домашнего. На столе перед ней появилась миска горячего супа — простого, но такого вкусного, что ей захотелось заплакать от благодарности.       — Как мне тебя называть? — произнес он мягко, глядя на нее поверх очков, когда миска опустела.       Она подняла глаза. В его лице не отражалось ничего лишнего — лишь простая человеческая доброта.       — Я не знаю, — ответила она. И это была правда. В тот миг она была лишь девочкой, которая ест суп в маленькой лавке под стук дождя по крыше. Безымянной. Но настоящей.       Чудеса, однако, недолговечны. Ее заметили. Сначала Кодрингер — тот, кто находил выходы даже там, где их не существовало. Он уловил сходство, слишком явное, чтобы пройти мимо. Девочка, похожая на наследницу Цинтры, могла стать приманкой, отвлекающей охотников от настоящей принцессы.       А затем пришли другие — Риенс, Ширру. Цепочка событий, в которой она была не человеком, а разменной картой. Ее похитили, доставили в Нильфгаард, поставили перед глазами императора. Эмгыр узнал подлог с первого взгляда — и все же оставил ее жить. Так было удобнее.       От той девочки не осталось ничего. Ее похоронили под слоями золота и шелка.       Аплодисменты вернули ее в настоящее. Гулкие, до дрожи неприятные, они сотрясали своды, будто обрушивая воспоминание. Белые розы и крики толпы вновь ослепили ее, и она вспомнила: да, теперь у нее есть имя. Имя, которое не принадлежало ей.       Музыка стихла, гости расселись по местам, и спектакль продолжился. Империя праздновала.       Пир растянулся до глубокой ночи: императорская трапезная сияла еще пышнее, чем тронный зал. С потолка ниспадали гирлянды белых роз, длинные столы ломились от яств. Жареные павлины, кабаны с яблоками, пирамиды махакамских фруктов, амфоры с вином из Туссента — все кричало о богатстве и могуществе Нильфгаарда. Между рядами гостей бесшумно скользили слуги в белых ливреях, наполняя кубки и меняя блюда.       Она сидела рядом с Эмгыром за главным столом на возвышении, откуда была видна вся трапезная. За столами шумели гости: вино и блюда сменяли друг друга, смех перекрывал тосты. Музыканты играли легкие мелодии — нечто среднее между нильфгаардскими маршами и танцевальными мотивами севера.       Эмгыр исполнял роль счастливого жениха с той же холодной точностью, с какой планировал военные кампании. Он улыбался в нужные моменты, поднимал кубок для тостов, отвечал на поздравления. Идеальный император в идеальный день.       Ей была отведена роль счастливой невесты. Улыбаться, кивать, произносить слова благодарности. Новоиспеченная императрица, которой будто досталось все, о чем только может мечтать женщина. Все, кроме собственного счастья.       Оба прекрасно знали цену этому спектаклю.       Когда подали третью перемену блюд, к ним подошел верховный жрец Великого Солнца — тучный мужчина в черно-золотых ризах, с лицом, лоснящимся от жира и вина.       — Ваши императорские величества, — проговорил он, слегка покачиваясь, — позвольте сказать, какая это радость — видеть союз двух великих домов. Цинтра и Нильфгаард, объединенные наконец узами любви и крови!       — Благодарю, ваше преподобие, — ответила она заученным тоном.       — Должно быть, для вас особенно важен этот день, — продолжал жрец, и в его маленьких глазках мелькнуло что-то острое. — Столько испытаний пришлось пережить… И вот, по воле Великого Солнца, все завершилось этим союзом!       Слова звучали благочестиво, правильные и выверенные, как молитва. Но под этой гладкостью чувствовался острый шип — словно он испытующе щупал ее броню на слабину. Она уловила это нутром, и сердце кольнуло тревогой.       — Солнце милостиво ко всем своим детям, — произнесла она осторожно.       — Несомненно, — жрец склонил голову, но почти сразу наклонился ближе, и от него повеяло терпким винным духом. — Хотя многие говорят, что истинное чудо не в том, что вы выжили, а в том, как мало изменились за эти годы. Словно время не коснулось вас.       Холод пробежал по ее спине. Что он имел в виду?       — Время — суровый учитель, — вмешался Эмгыр, и в его тоне зазвучала непреклонность. — Оно научило мою супругу стойкости.       Жрец кивнул, но его взгляд оставался пристальным, слишком внимательным, будто он искал трещину в тщательно выстроенной стене.       — Конечно, конечно. Простите старика за излишнюю болтливость. Вино развязывает язык, — пробормотал он и отступил, но ощущение его взгляда не исчезло, как и кислый терпкий запах вина.       — Не придавай значения, — произнес Эмгыр тихо. В его голосе слышался не совет и не забота — приказ. — Он пьян.       Она едва заметно кивнула, но внутри не сомневалась: жрец был пьян ровно настолько, чтобы говорить правду без прикрас.       Танцы начались ближе к полуночи. Под тягучие переливы струнных Эмгыр повел ее в первом — медленном и торжественном. Они скользили по мозаичному полу в центре зала, а гости, выстроившись кругом, смотрели на них с восхищением. Живое воплощение величия — первый танец новой династии.       Его рука лежала на ее талии уверенно, но без тепла, словно этот танец был продолжением политического ритуала. В каждом движении сквозила дисциплина, выверенная годами, — и полное отсутствие импровизации.       Она украдкой взглянула на его лицо. В свете свечей оно казалось идеальным, но глаза оставались пустыми — ни нежности, ни страсти, только холодное удовлетворение. Холодок сжался где-то под ребрами: она была не женой, а подписью под договором, последним штрихом в его безупречном политическом замысле.       — Ты устала, — заметил он, когда струнные затихли и он повел ее от танцевального круга к столу.       — Немного, — ответила она, удивляясь собственному голосу — спокойному, правильному.       — Скоро сможешь отдохнуть.       Когда они поднялись из-за стола, весь зал встал вместе с ними — сотни спин склонились в едином поклоне. Эмгыр повел ее к выходу сквозь море улыбающихся лиц, а гости тут же вернулись к своим кубкам и разговорам. Праздник не должен был прерываться лишь потому, что императорская чета удалилась — так предписывал этикет.       Но для нее это был конец. День, который должен был стать рождением новой жизни, ощущался как погребение.       Эмгыр проводил ее до покоев в молчании. Они шли длинными коридорами дворца, где факелы бросали беспокойные тени на каменные стены. Их шаги складывались в странную мелодию — легкое цоканье ее каблуков и размеренный стук его сапог, гулко отдающиеся под сводами.       Императорские покои располагались в восточной башне, откуда открывался вид на ночной Нильфгаард. Теперь это была ее резиденция — золотая клетка, где ей предстояло провести остаток дней.       У массивных дубовых дверей с золотой резьбой он остановился.       — Удачный день, — сказал он, глядя куда-то поверх ее головы. — Церемония прошла без происшествий. Гости довольны. Послы отправят благоприятные донесения в свои столицы.       Она кивнула. Попыталась поймать его взгляд, но все было безуспешно.       — Завтра утром у меня совет с генералами по поводу ситуации в Редании, — продолжил он деловито. — Тебе нужно будет принять жен городских патрициев. Они желают засвидетельствовать почтение и обсудить благотворительность.       — Конечно, мой господин.       Он кивнул и уже собирался повернуться к своим покоям, когда остановился. Что-то промелькнуло в его взгляде — быстро, неуловимо.       — Завтра во дворец прибывает делегация из Темерии. И там найдутся люди, которые станут расспрашивать о прошлом. Подобных бесед стоит избегать.       — Я понимаю, — отозвалась она, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Хорошо. — Его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем следовало, внимательный, изучающий. — Ты умная девочка. Ты понимаешь, что от твоей осторожности зависит многое — и твоя жизнь, и покой империи.       Угроза прозвучала мягко, ласково — и именно это сделало ее еще страшнее.       Ответа он не ждал. Лишь позволил себе короткий взгляд, скользнувший по ее лицу, по тонкой линии шеи — дольше, чем намеревался. Потом привычным жестом сложил руки за спиной и направился к двери. Ему тоже нужно было подготовиться.       Когда тяжелая створка закрылась за ним с глухим стуком, она осталась одна в коридоре. Каменные стены вдруг показались толще, чем были, потолок — ниже, а воздух - густым и спертым, как в склепе.       Она скользнула в ближайшую дверь и прижалась спиной к холодному дереву. Паника накатила внезапно. Корсет сжимал грудь так, что воздуха не хватало, живот свело тугим узлом, а пряди волос щекотали шею, словно по ней пробегали сотни невидимых насекомых. Новоиспеченная императрица едва удержалась от всхлипа и замахала руками, отгоняя фантомных тварей.       И только тогда, уловив шорох ткани и приглушенные шаги, она заметила, что в комнате уже были служанки. Те хлопотали без лишних слов, готовя покои к первой брачной ночи, и совершенно не обращали на нее никакого внимания.       Комнаты встретили ее чужой роскошью: пять помещений — приемная, будуар, спальня, ванная и даже библиотека. Всё в золотисто-кремовых тонах, резная, инкрустированная перламутром мебель, ковры из Зеррикании заглушали шаги, а гобелены на стенах повествовали о победах империи.       В спальне горели десятки свечей в серебряных подсвечниках. На широкой постели с балдахином лежала тончайшая батистовая рубашка, прозрачная, как утренний туман. На туалетном столике сверкали серебряные кувшины с водой, настоянной на лепестках роз и флаконы с маслами. Все было готово — так, как подобает новобрачной императрице в первую брачную ночь.       Собрав остатки сил, она выпрямилась и жестом отпустила прислугу. Когда за ними закрылась дверь, тишина обрушилась на нее стеной — оглушительная и одновременно спасительная.       Высокое зеркало в тяжелой раме отразило усталые глаза, безупречное лицо, пышное платье и диадему, сверкающую в свете свечей. Идеальная невеста. Идеальная ложь.       Диадема перекочевала на столик рядом с драгоценностями. Металл, еще теплый от кожи, все равно оставался чужим — как и весь окружающий блеск.       Она опустилась на край кровати и медленно стянула туфли. Ступни ныли от долгого стояния и танцев, но эта боль меркла перед пустотой внутри. Будто душу вычерпали до дна, оставив лишь красивую оболочку для чужой жизни.       За окном доносились далекие звуки — где-то в городе слуги отмечали свадьбу господ. Для них это был праздник, повод для радости. Для нее — последний день существования.       Она поднялась и подошла к окну. Внизу раскинулся Нильфгаард — безбрежное море огней, переливающееся золотыми и алыми вспышками. За каждым окном текла жизнь: там любили и ненавидели, мечтали и плакали. Там были живые — настоящие.       А она была куклой на троне.       Неизбежность грядущего давила сильнее усталости и подняла ее на ноги. Словно во сне, она сняла платье, облачилась в приготовленную ночную рубашку и вновь опустилась на край кровати. Ткань была нежной, почти невесомой — и все же ощущалась на коже как саван. Пламя десятков свечей озаряло покои золотым светом, но руки дрожали так, будто вокруг стоял ледяной холод.       Она знала, что должно случиться. И именно эта уверенность делала страх невыносимым. Ни тело, ни душа не были готовы. Но разочаровывать императора нельзя. Даже императрице.       Эмгыр появился почти через час — темный силуэт в дверном проеме, заполнивший собой все пространство. Даже воздух, казалось, сгустился от его присутствия. Она поднялась, чувствуя, как каждая мышца напрягается в ожидании.       — Ложись.       Слово прозвучало глухо, словно удар молота о камень. Не обращение к жене, не нежность новобрачного — приказ хозяина.       Она послушно опустилась на шелковые простыни, уставившись в расписной потолок, где золотые девы улыбались насмешливым безразличием. Комната наполнилась звуками — скрип его шагов по паркету, шорох снимаемой одежды, ее собственное неровное дыхание. Сердце билось так громко, что заглушало даже треск свечей.       Матрас прогнулся, и воздух наполнился ароматом мыла, вина и той чужой силы, что давила сама по себе. Холод скользнул по обнаженной коже, когда подол рубашки медленно приподнялся, открывая плотно сжатые бедра.       — Раздвинь их.       Его ладони скользнули по ее телу — теплые, но безразличные, словно он оценивал качество приобретенного. В этих прикосновениях не было ни нежности, ни желания — только право собственности, подтвержденное действием.       Боль пришла резко, заставив вцепиться в простыни так, что костяшки пальцев побелели. Она закусила губу до крови, но не позволила себе вскрикнуть. Над ухом зазвучало тяжелое дыхание — не страстное, просто натужное, как у человека, выполняющего неприятную, но необходимую обязанность.       Время растянулось, как натянутая струна. Каждое движение отзывалось болью в теле и треском в душе. Она смотрела на золотых ангелочков на потолке и думала о том, что вот здесь, на этой кровати, она окончательно превращается из человека в вещь.       Она сразу ощутила, когда все закончилось. Внутри осталось липкое жгучее тепло, словно след чужого клейма. Над ухом сорвался низкий, глухой звук — не стон, а скорее звериное рычание, от которого холод пробежал по коже. В тот миг стало легче дышать: матрас распрямился, тяжесть ушла. Эмгыр отстранился, не удостоив ее взглядом, и, набросив халат на плечи, медленно отошел к окну.       — Хорошо, — произнес он с тем же тоном, каким мог бы оценить удачную охоту, и набросил на плечи халат. — Завтра лекарь проведет осмотр. Нужно убедиться, что все прошло как положено.       Она лежала неподвижно, утонув в смятых простынях. Липкость, тупая боль и следы на коже были лишь оболочкой. Настоящая рана скрывалась глубже — там, где исчезли последние осколки ее «я».       — Спи, — бросил он, подпоясавшись. — Завтра непростой день.       Дверь закрылась за ним негромко, но окончательно.       Она лежала неподвижно, глядя в потолок, где золотые фигуры на фреске по-прежнему улыбались своей чужой, насмешливой улыбкой. В комнате стоял запах чужого тела и ее собственной боли. Свечи догорали, отбрасывая на гобелены с историей империи длинные, дрожащие тени. За окнами спал равнодушный Нильфгаард.       Теперь она принадлежала ему. Официально. Во всех смыслах.       И именно в эту гробовую тишину прорезались шаги за дверью и приглушенные голоса. Эмгыр остановился в коридоре и заговорил с кем-то. Она приподнялась на локтях, сердце стукнуло о ребра, и замерла, вслушиваясь.       — …все прошло лучше, чем мы рассчитывали, — говорил знакомый голос. Ваттье де Ридо, глава разведки империи. — Но некоторые гости задавали вопросы.       — Какие? — Эмгыр отвечал ровно, но в тоне звенело напряжение.       — Посол Каэдвена интересовался, почему императрица почти не упомянула детство в Цинтре. Граф Стеннис спрашивал о могилах семьи. А архивариус из Оксенфурта просил позволения записать ее воспоминания для хроник.       Терпя боль, она неловко соскользнула с кровати, шелк простыней прилип к коже, и, шатаясь, добралась до двери. Сердце билось так громко, что казалось, его слышат с другой стороны.       — И что ты им ответил? — спросил Эмгыр.       — То, о чем было решено заранее. Что воспоминания слишком болезненны. Что императрица предпочитает смотреть в будущее.       Повисла короткая пауза.       — И этого хватило?       Ваттье тихо усмехнулся.       — Ваше величество, половина гостей и так понимает правду. Верховный жрец смотрел на нее как на диковинку. Барон Карас шептался, что черты не совпадают с описаниями. А юные дворяне из Гессо ставили пари, когда кто-нибудь решится сказать это вслух.       Мир качнулся под ногами. Она ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть.       — Но все делают вид, что верят, — продолжил де Ридо. — Потому что так всем удобнее. Для мира Цинтра погибла вместе с принцессой. Но империи нужен символ. Знати — оправдание покорности. Народу — легенда о спасшейся наследнице. А девочка достаточно убедительна. Пока она играет свою роль, все работает.       — И никого не тревожит, что все держится на лжи? — тихо спросил Эмгыр.       — Ваша милость, — голос Ваттье был почти мягким, — вся великая политика держится на красивой лжи. Важно лишь, чтобы она была удобна для всех. А эта ложь — удобна.       Пол под ногами стал ватным. Она медленно опустилась на колени, все еще держась за дверь, как утопающий за обломок доски. Слова не удивили ее — она давно догадывалась, что многие знают правду. Выбило из колеи другое: в их голосах не было ни тени сомнения, ни борьбы. Лишь спокойная уверенность людей, решающих судьбу за закрытой дверью.       Они говорили о ней, как о предмете сделки, и в этой обыденности сквозила угроза. Ничего не изменится, пока она играет роль. Но что будет, если оступится? Если кто-то решит, что ее игра недостаточно убедительна? Тогда эта «удобная ложь» станет лишней, а вместе с ней — и она сама.       — Кстати, — добавил Ваттье, — среди завтрашней делегации из Темерии есть пара историков, которые могут задать неудобные вопросы. Стоит заранее предупредить императрицу.       — Уже предупредил. Она понимает ситуацию.       — Умная девочка. И красивая. Вам повезло найти такую подходящую… замену.       Шаги удалились по коридору и растворились в тишине дворца. Она осталась сидеть на полу, прислонившись лбом к двери, и чувствовала, как остатки иллюзий осыпаются пеплом.       Для них настоящая Цирилла мертва уже семь лет. Но где она? Жива ли? В бегах ли? Или ее скрывают?       Идеальная сделка.       Подходящая замена.       Она не самозванка. Не обманщица. Она — товар. Удобное решение политической задачи. Живая печать на договоре между империей и мертвым прошлым. Пешка в короне, которую можно переставлять по доске как угодно.       Как она поднялась с пола — не помнила. Очнулась уже стоя посреди спальни, а ночная рубашка лежала у ног смятой лужей батиста и кружев, похожая на сброшенную змеиную кожу.       Кто я?       Вопрос отдавался в голове медным звоном, навязчивым и пустым.       Не императрица — это просто роль, которую ей дали играть. Не Цирилла — это имя мертвой девочки, чужая судьба, надетая как платье не по размеру. Даже не та беженка, которой она была когда-то — та умерла в тот день, когда согласилась жить чужой жизнью.       Мрамор леденил босые ступни. Она медленно подошла к зеркалу, словно идя на казнь. Отражение смотрело на нее чужими глазами — красивое лицо с правильными чертами, но мертвое, как у восковой фигуры. Даже слезы, которые катились по щекам, размазывая румяна и краску для век, казались заимствованными. Чужими слезами по чужой жизни.       — Кто я? — спросила она свое отражение, и голос прозвучал хрипло в тишине покоев.       Отражение молчало, как и подобает мертвым вещам.       Дрожащими пальцами она сорвала с шеи тяжелое жемчужное ожерелье — свадебный подарок Эмгыра. Нить лопнула, и жемчужины рассыпались по полу, катясь и звеня в тишине, словно мелкие белые слезы. За ними осыпались украшения — все, кроме обручального кольца. Оно врезалось в палец намертво. Она дернула, до крови закусила губу, но кольцо не поддалось.       И тогда ее взгляд встретился с зеркалом. Оттуда смотрела обнаженная фигура — хрупкая, уставшая, со следами, что невозможно скрыть. Это тело казалось чужим, словно маска. Она поспешно укрылась рубашкой, стараясь скрыться даже от себя.       Сил уже совсем не осталось. Хватило лишь на то, чтобы осесть на пол. Мрамор жалил кожу, но эта боль была единственной настоящей вещью в ее жизни.       Свечи дрожали на сквозняке, вытягивая тени по стенам с гобеленами, рассказывающими истории о минувших битвах и славе империи. Истории, к которым она не имела ни малейшего отношения.       — Хоть кто-нибудь, — прошептала она в пустоту роскошных покоев. Голос сорвался, стал хриплым от слез. — Хоть кто-нибудь, помогите мне.       Тишина была оглушительной. Даже звуки города за окном стихли — Нильфгаард спал, довольный удачным днем.       — Я не хочу быть ложью, — продолжила она тише, обращаясь к теням в углах комнаты. — Я устала. Я боюсь. Хочу быть собой. Хочу быть настоящей, а не тенью пропавшей девочки.       Одна из свечей на туалетном столике внезапно вздрогнула. Пламя качнулось, словно от чьего-то невидимого дыхания, и тень в дальнем углу комнаты стала плотнее, глубже. На мгновение показалось, что там кто-то стоит — высокая элегантная фигура в дорогой одежде, с внимательными глазами и едва заметной улыбкой на губах.       Но это была лишь игра света и теней. Наверное.       — Пожалуйста, — добавила она почти беззвучно, закрывая глаза. — Помогите мне.       — Я слышу все просьбы, которые люди шепчут в темноте, моя дорогая, — прошелестел ветер за окном, и в этом шелесте слышался знакомый голос — теплый, обволакивающий, полный понимания. — И твоя просьба мне очень, очень любопытна.       Она решила, что всему виной усталость: затянувшийся день, тягостная ночь и избыток переживаний.       Но в углу комнаты тьма на миг стала гуще, будто впитала ее слова. Показалось — или в самом деле? — что тишина теперь слушает.       Свечи продолжали гореть, а их тени дрожали дольше обычного.