Часть 14

      Утро в КТЦ ничем не отличалось от сотен других: запах свежего кофе, ворох папок на столе и привычная какофония голосов. Казалось бы — всё как всегда. Но для Тарасова и Умановой этот день был другим.       После признания они словно начали дышать полной грудью. Теперь не нужно было прятать взгляд, отводить руку или делать вид, что случайное касание — просто совпадение. Они могли позволить себе больше. И от этого становилось только опаснее. — Тарасов, — протянула Олеся, облокотившись о дверной косяк так, чтобы её тень упала прямо на его бумаги. — Ты там, случаем, не уснул? А то вид у тебя такой… будто ночь прошла не за сном.       Он поднял на неё тяжёлый взгляд поверх очков, которые зачем-то нацепил для работы. — Уманова, — протянул Борис лениво, — если б я не знал тебя лучше, решил бы, что ты ревнуешь к моим документам. — Ага, — хмыкнула она, скрестив руки на груди. — Просто дивлюсь, как твои бумажки переживут твой характер.       Он откинулся на спинку стула, нарочито неторопливо облизнул губы и прищурился: — А я вот дивлюсь, как ты переживаешь каждое утро без того, чтобы меня не достать. — Это моя зарядка, — парировала она, подходя ближе и чуть наклоняясь над его столом. Так, что только он мог видеть, как её губы искривились в усмешке. — Давление тебе поднимать.       Он зарычал низко и почти неслышно, но от этого её плечи едва заметно дрогнули. Из соседней комнаты донёсся сдавленный смешок — явно Кот с Физиком снова что-то услышали. — Уманова, — голос Тарасова стал ниже и опаснее, — когда-нибудь ты доведёшь меня до того, что я тебя прямо здесь на столе… — И что? — перебила она с невинным видом. — Подадим рапорт? «Причина неявки в строй: не успели отлипнуть друг от друга?»       Его пальцы сжались на краю стола так, что заскрипело дерево. Она видела это — и, чёрт возьми, именно этого добивалась. — Девка, ты у меня играешь с огнём, — процедил он. — Зато со скукой точно не играю, — подмигнула она и, щёлкнув его по плечу, ушла в коридор, оставив за собой запах духов и сдержанное рычание Бизона.       А в комнате отдыха Физик, Кот и Мура синхронно переглянулись, как дети, которых застали за подглядыванием. — Ну всё, — протянул Вася, — началось веселье.       Комната отдыха гудела: кто-то крутил телек, кто-то шумно мешал ложкой сахар в кружке, кто-то спорил о том, какой кофеин лучше вставляет — растворимый или из автомата. И только Тарасов, как всегда, сидел за своим столом с видом человека, которого достали ещё до того, как он успел открыть глаза. Пачка бумаг, ручка, сигареты — его личный фронт.       И тут в дверь, будто по расписанию, ввалилась Уманова. В футболке навыпуск, с кружкой чая в руке и хитрым прищуром. — Ну что, командир, — протянула она, проходя мимо и нарочно задевая его плечо, — опять целуешься с бумагами? Надеюсь, хоть они тебе отвечают взаимностью?       В комнате хмыкнул Кот, Физик закашлялся, скрывая смешок. Мура закатила глаза, но краем губ тоже улыбнулась. — Уманова, — не отрываясь от текста, процедил Борис, — у тебя есть целый архив, чтобы сводить там свои счёты с жизнью. Чего ты прёшься сюда? — Архив скучный, — беззлобно отрезала она, поставив кружку прямо на край его стола. — А тут веселее. Тут есть ты.       Он поднял глаза. Взгляд тяжелый, усталый, но с той самой искрой, которую она знала и умела поджечь. — Я тебе не клоун, — буркнул он. — Зато бесплатный аттракцион раздражения, — парировала она, присаживаясь прямо на стол, так что её колени оказались опасно близко к его руке. — Дёрнешься — и выигрываешь главный приз. — Какой ещё приз? — хмуро уточнил он, будто заранее зная, что пожалеет.       Она наклонилась чуть ближе, так, что только он услышал её слова: — Моё настроение. Его скулы напряглись. Он сжал ручку так, что та чуть не треснула. — Уманова, — выдохнул он сквозь зубы. — Свали отсюда, пока я… — Пока ты что? — перебила она, глядя прямо в глаза. — Вызовешь меня на бой? — На койку, скорее, — вырвалось у него слишком грубо и громко.       Комната притихла. Даже телек замолк будто по заказу. Кот прыснул в кулак, Физик едва не захлебнулся чаем, а Мура вскинула брови так, будто сейчас зачитает ему лекцию по субординации. Олеся же только улыбнулась, облизав губы. — О, — протянула она невинно, — я смотрю, у нас новое распоряжение по линии службы. Интересно, в приказах это тоже будет?       Боря рванулся было встать, но вовремя остановился, потому что понял: ещё шаг — и он реально забудет, где находится. — Всё, — рявкнул он, резко поднимаясь и проходя мимо, — покурить пошёл. Пока никого не прибил.       Дверь за ним хлопнула так, что дрогнули стекла. А в комнате воцарилось торжественное молчание, прерванное только голосом Кота: — Ну, товарищи, фиксирую. Наш Бизон — всё. Поймали его в силки. — И дергают за них, — добавил Физик, утирая слезу от смеха. — Уж кто-кто, а он заслужил, — заметила Мура с кривой усмешкой. — Столько лет ходил царём зверей, а тут нашлась одна Уманова — и готов.       Олеся же только потянулась, оставшись сидеть на его столе, и довольным тоном заключила: — А я ведь предупреждала: скучно с вами не будет.       Двор КТЦ был тихим. Только ветер шуршал листвой и где-то на соседней улице гудела машина. Борис стоял, прислонившись плечом к стене, и курил. Одна сигарета уже догорела до фильтра, вторая тлела в пальцах. Он выдыхал дым и смотрел в темноту, будто там были ответы на все вопросы. На самом деле — только пытался успокоить бешено колотящееся сердце.       «Чёртова Уманова…» — мысленно выругался он. Она будто знала, на какие кнопки жать. Ему всегда нравились сложные женщины, но эта девчонка? Она выводила его так, что хотелось одновременно придушить и целовать до беспамятства. Борис поморщился. Чёртово ребро тянуло болью — и оттого ещё больше бесило, что организм реагирует на неё так, будто он пацан, а не командир спецгруппы.       Щёлкнула дверь. Он даже не обернулся — уже знал, кто выйдет. — Ты когда-нибудь умрёшь от табака, — раздался за спиной насмешливый голос. — Так хоть не от тебя, — буркнул он, выпуская дым. Олеся вышла на крыльцо и, скрестив руки на груди, лениво облокотилась на перила. Волосы чуть растрепались, футболка снова предательски поднималась, оголяя бедро. — Что, всё ещё злишься? — с вызовом спросила она. — Я не злюсь, — сухо отрезал он. — Я думаю, как тебя в мешке в архив спустить, чтобы ты оттуда не вылезала. Она усмехнулась, подходя ближе: — Ну-ну. Только вот глаза у тебя другие. Не злые. Жадные. Он резко обернулся, глядя прямо на неё: — Уманова, ты нарываешься. — Ага, — она прищурилась, делая шаг вперёд. — Потому что это работает. Он замер. Сердце ударило сильнее. Дым обжёг горло. И он вдруг понял, что ещё секунда — и он забудет, где они, кто они, и что завтра опять строевая и субординация. — Знаешь, чего я боюсь больше всего? — вдруг тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Что однажды ты решишь, будто я перегнула палку… и отвернёшься. Боря сбросил сигарету, наступил на неё и сжал кулаки. — А я боюсь, что не смогу остановиться, — хрипло ответил он. — Уже, похоже, не могу. Её губы дрогнули в улыбке. Она шагнула ближе, так, что между ними осталось дыхание. — Ну так и не останавливайся. Он выдохнул резко, почти со стоном, схватил её за затылок и впился в губы. Поцелуй вышел злым, голодным, как драка, но именно таким, каким он не мог сдержать. Её руки скользнули к его груди, и он едва не зашипел от боли — проклятые рёбра. Но в следующее мгновение забыл и про боль, и про то, что кто-то может выйти во двор. Потому что она целовала его в ответ, прикусывая губу, играя с ним, как всегда — на грани. — Боря… — прошептала она, когда он прервал поцелуй, уткнувшись лбом ей в шею. — Вот скажи честно: завтра ты опять будешь делать вид, что между нами ничего нет? — Завтра, — хрипло усмехнулся он, скользнув ладонью по её талии, — я буду делать вид, что у меня подчинённая — заноза в жопе. — Ага, — хмыкнула она, прижимаясь к нему ближе. — Только заноза, которую ты сам себе загнал. И вытаскивать не собираешься. Он снова поймал её губы, уже мягче, но глубже. И в этот момент понял — всё, хана. Ни архивы, ни приказы, ни батя с лекциями. Он не сможет её отпустить.       После возвращения в КТЦ подшучивания посыпались как из рога изобилия. — Ну что, голубки, — ехидно усмехнулся Кот, первым заметив, как Тарасов всё-таки позволил себе приобнять Уманову за плечи, — не успели ещё к койкам дойти, а уже строим семейный очаг? — Угу, — поддакнула Багира, — давайте сразу расписываться в медчасти, Док всё оформит. Олеся только фыркнула, но улыбка всё равно играла на её губах. Борис, конечно, сделал вид, что ничего не слышит, и продолжил шагать в сторону кабинета, сжимая ладонь девушки крепче, чем следовало.       Поначалу он действительно пытался держать строгую дистанцию: на брифингах — ровный тон, на заданиях — никаких намёков на личное. Он словно хотел доказать и команде, и самому себе, что способен контролировать ситуацию. Но стоило вернуться в КТЦ или выйти вечером покурить на крыльцо — и всё рушилось. Олеся всегда умела одним взглядом, одним словом перевернуть его с ног на голову.       Она продолжала доводить его. Иногда — до злости, когда во время тренировки пыталась спорить с ним по поводу тактики. Иногда — до отчаяния, когда лезла с откровенными шуточками прямо в коридоре. А иногда — до дрожи, когда ночью, улучив момент, прижималась к нему в тишине, и Тарасов забывал о всех своих правилах. Но при всём этом она слушалась его беспрекословно на заданиях. Там, где цена ошибки измерялась не нервами, а жизнью, Олеся была собранной, точной, дисциплинированной. Борис видел это и уважал. Он никогда не говорил ей прямо, но именно в эти моменты в его взгляде вспыхивало то самое — гордость и нежность, которую она умела ловить и хранить, как тайну.       А дома… дома они были просто люди. Ссорились из-за глупостей: из-за того, кто займёт душ первым или кто выкурил последнюю сигарету. Мирились так же бурно. И всё сильнее тонули друг в друге.       Они вернулись домой поздно. За дверью квартиры сразу воцарилась странная тишина — слишком непривычная после грохота выстрелов, раций и нервного шёпота в наушниках. Тарасов, как всегда, первым делом проверил двери, окна, привычно оглядел дом. Уманова скинула сапоги в коридоре и сразу прошла на кухню — включила чайник, будто не замечая, как он наблюдает за каждым её движением. — Сколько можно говорить, — пробормотал он, придвигая их носком в сторону. — Ты ж потом сама споткнёшься. — Ну вот и спасай, раз такой герой, — бросила она из кухни, даже не оглянувшись.       Чайник загудел. Ума успела скинуть форму и уже стояла у стола в одной футболке, с собранными кое-как волосами, и глотала воду прямо из кружки, словно только что прошла марафон. — Ты могла бы… — начал Тарасов. — Что «могла бы»? — она повернулась, прищурившись. — Ты могла бы хоть форму в шкаф убрать, — проворчал Борис. — Не казарма же. — Угу, — кивнула она рассеянно, поднося кружку к губам. — Угу, — передразнил он, снимая китель и бросая на спинку стула. — Я серьёзно, Олеся, ты… — Что я? — она повернулась, уперевшись ладонями в столешницу, и чуть прищурилась. — Не твоя подчинённая, между прочим. Здесь — точно.       Тарасов хотел что-то ответить, но встал как вкопанный. В её взгляде было слишком много вызова. Слишком много огня. Он знал этот взгляд: именно он доводил его до белого каления на тренировках и заставлял терять голову ночью. Олеся сделала шаг к нему. Медленный, уверенный. В этот раз инициатива была за ней. — Знаешь, Борис Андреевич… — голос прозвучал нарочито официально, с легкой насмешкой, — иногда командир должен уметь… сдаться. Он даже не успел усмехнуться — она прильнула к нему губами, горячо, резко, будто требуя, а не прося. Его руки сами нашли её талию, и спор в тот же миг был окончен.       Дальше она вела игру: толкнула его к дивану, уселась сверху, не дав ни слова вставить. Он пытался перехватить инициативу, но каждый раз она ускользала, смеялась, дразнила, заставляя его только сильнее жаждать её. И Тарасов понял: да, на задании она слушается беспрекословно. Но дома… дома эта чертовка всегда умела взять верх.       Олеся улыбнулась дерзко, губы блестели после поцелуя. — Командир, — прошептала нарочито сладко, — сегодня я рулю. Она провела ладонями по его груди, под футболку, чувствуя, как он напрягся. Он попытался перехватить инициативу — схватил её за запястья, но она легко вывернулась и снова прижала его к спинке дивана. В глазах у неё плясали искры. Он ругнулся сквозь зубы, но не остановил. Даже наоборот — дыхание сбилось, в зрачках мелькнуло желание. — Ума, ты играешь с огнём. — А ты его так боишься? — шепнула она, целуя его шею и двигаясь ниже. Он застонал, уже не в силах сдерживаться. Эта чертовка умела свести его с ума. И в такие моменты он понимал: именно так — и только так — они могут по-настоящему быть вместе.       Она нарочно дразнила его, скользя пальцами по его коже медленно, будто изучала каждую линию рельефа. Тарасов сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки — командир, железная выдержка, всё под контролем. Но к чёрту. Здесь не поле боя, здесь она. — Думаешь, ты управляешь? — хрипло усмехнулся он, но голос дрогнул. — Не думаю, — прошептала она, склонившись к его уху. — Я знаю. Её бёдра лениво двигались поверх его, едва касаясь, и он готов был взорваться от одного этого давления. Она смотрела сверху вниз, волосы падали ему на лицо, глаза горели — в этом взгляде было больше власти, чем во всех приказах на заданиях.       Он сорвался — рванул её к себе, прижал так, что она захохотала от восторга, и тут же застонала, когда его ладонь безжалостно скользнула под её футболку, накрывая грудь. Он сжал её, не стесняясь силы, и она выгнулась, отдаваясь этому движению, сама подставляясь под его жадные пальцы. — Вот так, командир, — шептала она, запинаясь от удовольствия. — Держи меня сильнее…       Его поцелуи стали почти жестокими, жадными, с привкусом отчаянного голода. Каждый новый раз она отвечала только сильнее, глубже, горячее. Он чувствовал, что теряет контроль, но это было не поражение — это была капитуляция перед женщиной, которую он хотел больше всего на свете.       Она скользнула рукой ниже, по его животу, и он не выдержал — прорычал её имя так, словно в бою, и резко перехватил её запястье. Но вместо того чтобы остановить, он направил её ладонь туда, где сам был уже каменным от напряжения. Её глаза расширились, дыхание сбилось. Она улыбнулась дьявольски: — Так вот кто не держит субординацию… — Заткнись, — прохрипел он, и на этот раз она подчинилась, но не потому, что он приказал, а потому что поцелуй был таким, что воздух между ними просто исчез. И в этот миг Уманова окончательно перехватила инициативу. Сорвала с него футболку одним резким движением, провела языком по линии ключицы, а потом прикусила его кожу так, что он едва не застонал вслух. — Ты мой, — сказала она почти звериным шёпотом. — И сегодня я тебе это докажу. Он только кивнул. Всё. Он сдался. В этой войне победительницей была она. Её ладонь скользнула туда, где он был твёрдым до боли. Боря вцепился в её талию, будто пытаясь остановить, но вместо этого только сильнее прижал её к себе. — Уманова… — его голос сорвался. — Не провоцируй. — Поздно, — усмехнулась она, чувствуя, как он дрожит от напряжения. — Ты уже на крючке.       И правда — от одного её прикосновения он терял голову. Его руки скользнули по её спине, потом ниже, ухватили за бёдра, подняли её, заставив обхватить его ногами. Она прижалась всем телом, и он почувствовал, что удерживать себя больше не может. Он шёл к кровати, почти не замечая пути, сжимая её так, словно боялся отпустить. Упал вместе с ней, мгновенно разорвав расстояние поцелуем. Он жадно пил её дыхание, а она отвечала тем же — языки переплетались, стоны срывались на каждом движении. Олеся изогнулась под его руками, когда он снова нашёл её грудь, на этот раз без преграды ткани. Сжал, провёл пальцами по соску, и она вскрикнула так, что у него кровь пошла в виски. — Тише, — прохрипел он, но сам тут же вцепился в её шею, оставляя следы. — Сделай так, чтобы я не могла молчать, — выдохнула она ему в губы.       И он сделал. Движения стали резче, жёстче. Он скользнул рукой вниз, между её бёдер, и когда почувствовал, насколько она готова, едва не сорвался окончательно. Она выгибалась, стонала, умоляла глазами. А он медлил, доводя её пальцами до грани, снова и снова отбирая у неё кульминацию. Её ногти царапали его плечи, она кусала губы, чтобы не закричать, но в конце концов взорвалась под его рукой так ярко, что он сам едва не кончил от её крика.       Боря впился в её губы, пока она приходила в себя, и только после этого двинулся дальше — медленно, жёстко входя в неё, чувствуя, как её тело полностью поддаётся ему. — Чёрт… — прошипел он, утопая в её горячей тесноте. — Боря… быстрее… И он подчинился. Дал ей ритм, от которого она теряла рассудок. Каждый толчок отзывался в её груди, каждый его стон становился её стоном. Она цеплялась за него руками и ногами. Они двигались как единое целое, дико, голодно, пока в конце не разорвались вместе — так, что стены, казалось, содрогнулись. Боря упал рядом, прижимая её к себе, обеими руками сжимая её тело, будто боялся, что это всего лишь сон. А она, тяжело дыша, усмехнулась: — Вот так и держи, командир. Всю ночь. Он повернул голову, посмотрел ей прямо в глаза и хрипло сказал: — Всю жизнь, Уманова.