Глава 1: Письмо

***

      Площадь Гохледдола сверкала разными огнями.       Сияющие фонари плавали над головами, рассыпая искры в небе. Музыканты сменяли друг друга на сцене танцуя, поя, играя на инструментах, а аромат сладких лепёшек с мёдом смешивался с запахом хвои.       Фестиваль Скинта считался символом единства — в эту ночь каждый забывал о тревогах, даже те, кто не умел забывать. — Ло! — позвала Туилин, удерживая на голове венок из лент. — Ты опять задумался? — Просто… красиво тут. — ответил он, глядя, как дети запускают в небо светящиеся фонари. — В этом году всё по-другому. — С каждым годом всё лучше и лучше, да, Ло? — улыбнулась она. — В этом году мы особенно постарались!       Он улыбнулся, но не ответил. В груди кольнуло — будто отголосок чужой тревоги.       Небо было ясным, и всё же в воздухе чувствовалась усталость. Где-то вдали погас один из фонарей, и ветер донёс слабый запах дождя, хотя тучи ещё не показались. «Почему так тихо внутри? Совсем ничего не чувствую, хотя это же праздник..» — мелькнула мысль в его голове.       Толпа загудела громче. На сцене зажглись кристаллы света, и над ними вспыхнул знак Скинта. Все закричали от восторга.       Только Ло остался стоять, прикрывая глаза от света.       Он не заметил, как кто-то пробирался к нему сквозь толпу. — Лололошка! — окликнул знакомый голос. Очень знакомый.       Перед ним стоял Эграссель — взволнованный, с растрёпанными волосами. Его лицо побледнело, будто он бежал сюда без остановки.       В руках он держал конверт, запечатанный старым сургучом. — Это… от соседки твоей матери, — выдохнул он. — Прислала срочно. — От мамы?.. — Ло нахмурился, беря письмо. — Она ведь не писала уже… — Просто прочитай.       Мир вокруг будто растворился. Музыка звучала где-то далеко, как через толщу воды. Он медленно разломил печать.       Чернила дрожали.       Он перечитал трижды, не веря глазам.       Туилин заметила его лицо и подошла ближе: — Что случилось?.. — Мама, — тихо сказал он. — Она…       Голос сорвался.       Толпа смеялась, фонари взрывались светом — а он стоял посреди праздника, словно во сне. Эграссель осторожно положил руку ему на плечо: — Я пойду с тобой. — Нет, — покачал головой Ло. — Я должен один. — Он сжал письмо в ладони. Бумага оставила след на коже, а в голове звучал только её голос — мягкий, как вечерний дождь. — Я должен идти в Глассгарф. Проводите фестиваль без меня, ладно?— сказал он, едва сдерживая слёзы.       Он взглянул на Туилин — та стояла молча, не находя слов. — Я вернусь, — добавил он, приложив руки к груди.       Искра вспыхнула. Воздух дрогнул, и свет поглотил всё вокруг.       Радость исчезла. Осталась только пустота.       Лололошка стоял на пороге старого дома. Небо над Глассгарфом было тусклым, будто само солнце не решалось показаться здесь. Ветер гнал по дороге сухие листья, и только колокольчик у калитки звякнул — коротко, будто приветствие.       Дом матери выглядел точно так же, как в детстве: мшистая крыша, окна в резных рамах, круглая дверь.       Но что-то изменилось.       Тишина давила, словно сам воздух ждал.       Он шагнул вперёд. Камень под ногой скрипнул. «Она вправду ушла?..» — подумал он, будто спрашивая у самого себя.       Дверь оказалась не заперта. Он толкнул её — и дом встретил его запахом трав, старых книг и лекарств.       В камине догорали последние угли, словно кто-то покинул его совсем недавно.       На столе лежала раскрытая книга.       Страницы были исписаны мелким почерком, почти торопливо. Меж страниц мелькала записка, она и привлекла внимание Лололошки.       Он провёл пальцем по буквам:       «Мой дорогой сын, если ты читаешь это письмо, то значит уже слишком поздно что-то предпринимать, ибо я уже мертва. Ты знаешь, что моё состояние слишком ухудшилось в последнее время. Боюсь тебе сказать, что я бы умерла в любом случае.

Пожалуйста, не плачь. и береги себя…»

      Буквы расплывались перед глазами, чернила будто оживали под слезами. С каждой строкой грудь сжималась сильнее — будто кто-то невидимый давил изнутри.       Всё, что он когда-то боялся услышать, теперь лежало перед ним на бумаге.       Он медленно опустился на пол, сжимая письмо так крепко, что оно смялось в ладонях. Слёзы текли, капая на страницы, оставляя прозрачные следы. — Почему ты не сказала раньше?.. Почему не дождалась меня?.. Я-я бы смог.. — прошептал он.       Тишина в доме ответила эхом.       Лишь огонь в камине треснул последний раз и угас.       Прошло несколько минут — или, может быть, часов. Время утратило смысл.       Когда дыхание стало ровнее, он поднялся, всё ещё дрожа. Письмо выпало из рук и мягко опустилось на пол.       Словно ведомый чем-то невидимым, он пошёл по коридору. Каждый шаг отдавался глухим эхом. Воздух становился тяжелее.       Он уже знал, куда идёт — и всё же надеялся, что ошибается.       Дверь спальни была приоткрыта.       Он остановился перед ней, сжал кулаки, будто собирался с духом, и толкнул створку.       За дверью стояло бездыханное тело, прикрытое простыней.       Он откинул ткань и увидел бледное лицо матери.       Без дыхания. Без жизни.       Мир застыл. Воздух сжался.       Больно.       Страшно.       Пусто.       Что может быть хуже, чем увидеть труп близкого тебе человека — зная, что он уже не вернётся?       Хуже этого может быть только одно — похоронить его самому.       Смерть.       Холод.       Гром.       Он стоит у свежей могилы, падая на колени. — Не могу поверить, что это случилось… За что? Что я сделал не так?..       Голос срывается на крик: — Разве я не достоин быть счастливым?! Всё, что я делал, было во благо! Почему… почему это произошло именно со мной?!       Гром заглушает слова.       А небо молчит.       Несправедливость.       Жестокость..       Одиночество…