Первый и последний

      В камине потрескивали облизанные языками пламени дрова; нижний этаж трактира заполнился усталым, пьяным гомоном, глушившие вой бури за окном. Хозяйка заведения сновала между столами, разнося заказы — горячую еду и горячительные напитки.       Кирилл охватил замерзшими пальцами свой стакан с алкогольным сбитнем , наблюдая за ней из угла, слабо освещённого тёплым светом разожжённого камина. Лукерья носилась меж грубо сколоченных деревянных столов, перебрасываясь бодрыми фразами с посетителями. Их мало, но те, кто были, захаживали постоянно.       Трактир «у очага» расположился в месте самом неудачном — посреди вечно пустынной и вечно ледяной пустоши на пути к столице. Неудачном для извлечения прибыли, но крайне удачным для промерзших, уставших путников и туристов ищущих привал.       Стакан у Кирилла опустел к моменту, как хозяйка подошла к нему.       — Вы кажетесь уставшим.       Кирилл прикладывает руку к груди:       — Самую малость, добрая хозяйка.       С первых минут, стоило ступить на порог, Лукерья общалась с ним, как со старым знакомым. Так, как следует общаться в тёплом, крошечном уголке уюта, чтобы тепло стало и на душе. Кирилл подхватил её манеру легко и задержался в трактире чуть больше, чем следовало.       Он заглянул в первый раз по зову нужды, когда усталость передавливает позвоночник обледеневшей плитой. Но затем заглянул снова, и следом тоже.       Лукерья отводила ему лучшее место, где меньше всего он интересовал других посетителей.       — Считайте, — смеялась она, — место закреплено за вами, господин.       — Зовите меня просто Флинс, хозяйка, — просил он.       Захаживал он излишне часто, как если бы неделю всю проводил в спешных разъездах всегда по одной и той же заметенной колючим снегом дороге. И оправданий для его появления в тёмном углу трактира становилось всё меньше.       Лукерья не спрашивает, Кирилл не отвечает — и это превращается в своеобразную игру. Забавную, полную любезностей. Лукерья рассыпается в наигранных деревенских любезностях, а Кирилл отвечает и словно они не знакомы, случайно встретились на короткий миг у полнящегося жизнью очага.       — Ваша комната свободна, господин, — смягчается Лукерья.       Замечает глубокие темнеющие синяки под мутными золотом его глаз. Кирилл проводит по тонкой коже указательным пальцем и самую малость отворачивается — не смущение, но нечто к нему близкое.       У него есть своя комната здесь, в трактире.       Она хранит для него отдельную комнату.       Кириллу как-то тесно, и в груди столь мало места; Кирилл распахивает оставленную при себе нижнюю куртку, потому что ему, кажется, совсем нечем дышать.       Кирилл посещал этот единственный оплот жизни за потрескиванием поленьев дров в камине и чувством пьяной компании, когда вы заперты от всего мира надёжными стенами. И, самую малость, но только возможно, приходил он за Лукерьей — перебросить с нею ленивыми шутками.       — Я ещё посижу, если позволите, добрая хозяйка, — он наклоняет голову с нечитаемой лёгкой улыбкой.       Лукерья невольно засматривается, не отвечая ему долгую, неприлично долгую, минуту.       — Конечно, господин, — она смаргивает наваждение, и Кирилл с ужасом нащупывает в груди желчное разочарование, которое поднимается выше, заполняет рот кислой горечью.       В углу своём он остаётся один. Алкогольный сбитень остыл и теперь только холодил пальцы. Пряностью его Кирилл смывает кислый привкус разочарования, за весь последующий вечер ни слова не сказав.       Хозяйка хохочет в стороне, от столика к столику; её круглое лицо раскраснелось, то ли от жара, выжигающего морозную милость Архонта, то ли от смеха. Она поддерживает разговор со всеми, все здесь ей старые друзья, и Кирилл ничуть не особенный.       Она танцует с пьяными мужчинами, когда заказы иссякают. Громко бренчит музыка, вибрацией отдаваясь по полу. Лукерья переплетает руки с высоким мужчиной и кружится на единственно свободном участке под задорные крики с аплодисментами.       Юбка Лукерьи из грубой коричневой ткани задирается, обнажая ноги в сапожках.       Кирилл сглатывает удушливую пряность.       Алкоголь не способен затуманить его разум; он всё видит отчётливо, улавливает каждое движение чутко, словно вся его жизнь зависит от этого. Он отбивает ритм ногой под столом, замирает, стоит Лукерье повернуться на мгновение в его сторону, и снова стучит, когда она отворачивается.       — Да ты, братец, влюблён по уши, — к нему подсаживается щуплый, словно некормленный век, мальчик.       — Неужели? — Кирилл касается своих щёк, только тогда понимая, что и его лицо покраснело. От жара, разумеется. — И с чего такие выводы, молодой человек?       — Говоришь, как старик, — мальчик морщится.       — Старик и есть, — но затем Кирилл добавляет: — Для тебя, по крайней мере.       — Что есть, то есть.       Лукерья кружится уже в одиночку, в глазах её пляшут красноватые искры отблесками золотящего бедную кожу огня. Весь трактир смывается в одно грязное пятно, расплывается скучными красками под её сапогами.       О мальчике — живущем в трактире под опекой Лукерьи сироте — тут же забывается.       Она замирает перед его столиком, пытаясь отдышаться, и грудь её, взмокшая, часто-часто вздымается. Кирилл следует за россыпью тёмных веснушек от шеи до зоны декольте, прежде чем он прикажет себе остановиться, вежливо поднять взгляд выше, к её личику.       Мальчик напоминает о своём присутствии сам.       — Потанцуй с ней, — пихается он.       Кирилл мягко останавливает его и расправляет несуществующие складки на своей куртке.       — Сегодня, — говорит Кирилл, — танцевать мне не хочется.       Мальчик отодвигается на стуле, опускает голову вниз, а Кирилл вынуждает себя замереть. Почти неестественно.       — Ну, конечно… — скептически тянет ребёнок.       — Я слишком устал и совсем захмелел.       Кирилл спешит удалиться наверх, в ту самую свою комнату, которую, если припомнить, всегда отводила ему Лукерья. Ему, где-то глубоко внутри, становится интересно, сдавала ли она комнату эту, пока его не было? Ведь кажется разумным давать приют путникам и зарабатывать себе на жизнь, его нисколь не задевает это.       Он считает себя достаточно взрослым.       Он прожил на свете достаточно.       Ему не требуется много времени, чтобы разобраться в себе, а после не сбегать от осознания простой истины: сюда он приходит вовсе не просто так, не из желания выпить или погреться у очага. Сюда он приходит за Лукерьей. Мысли в голове его не путаются, он расставляет их по полочкам и принимает, потому что бежать — от себя — смысла нет.       В самом деле, разве ходил бы он в холод, в буран, по просёлочной дороге одного ради трактира?       Всё очевидно даже для маленького мальчика, что уж говорить.       Ночью он спускается в главный зал, уже опустевший. Все гости давно разбежались по комнатам, оставив Лукерью протирать столы.       — Вы когда-нибудь спите, добрая хозяйка?       Она отвечает ему улыбкой.       — Иногда, господин, может быть? Дела ведь не ждут.       Он наблюдает за ней всего ничего, за тем, как исчезает улыбка, сменяясь сосредоточенным, хмурым выражением.       — Мне помочь вам? — спрашивает и уже тянется к тряпке.       — Не вздумайте, — она машет руками. — Какой бы хозяйкой трактира я была, если бы позволила гостю убираться в своём заведении?       — Умной.       Её губы приоткрываются, но из рта не вырывается ни звука.       Кирилл подозрительно кашляет в кулак.       — Простите.       — Умный, да? — она возвращается к протиранию столов с яростным старанием.       — Благодарю за комплимент.       — А знаешь, что с такими умными обычно случается?       — Никак нет, хозяйка.       — Оно и видно, — фыркает Лукерья. Раздражение её тает, как масло погожим летним днём.       Кирилл давит смешок, пушинкой скатившийся по горлу, и устраивается у барной стойки. Внизу непривычно тихо. Он позволяет себе насладиться пребыванием наедине с Лукерьей — такого прежде не случалось. В зале всегда кто-то бывает, помимо него и хозяйка заведения. Но не сейчас.       Она предупреждает:       — Я не налью вам сейчас.       — Как плохо вы обо мне думаете, хозяйка.       — Если вам не спится, — она проходит за стойку и дальше, на кухню, — я могу предложить вам тёплое молоко с мёдом. Иванушке помогает.       Спустя, возможно, минуту она выносит ему кружку с тёплым медовым молоком. Янтарные, густые капли тают в белой жидкости, окрашивают её под движением деревянной ложки, бьющейся о стенки кружки.       «Как это удивительно» — думается ему.       Достать молоко в таком месте. Кто-то очень любил это место или, с внутренним содроганием сознаёт, любил Лукерью.       — Прошу.       Молоко медовое вяжет рот, а взгляд у Лукерьи пристальный, даже, может быть, нервный, словно господин, богатый, судя по одежде, окажется не слишком уж довольным её вольностью и простейшим детским угощением на ночь.       — Примите мои благодарности, добрая хозяйка, — он тянется к ней через стойку, накрывает её руку своей, не пытается сделать что-то большее.       Лукерья заметно расслабляется, опускаются её плечи, горбится спина.       — Мама всегда на ночь подогревала мне молоко с мёдом, — делится она полушёпотом. — Чтобы лучше спала.       Кирилл внимательно слушает.       Кожа рук у неё поразительно мягкая для той грубой работы, которую она выполняла в трактире, и для погоды, извечно терзавшей земли Снежной. Он жаждет провести большим пальцем по тыльной стороне её ладони. Он не движется вовсе, слушая её ласковые воспоминания о детстве.       У людей — хрупких, слабых людей — на холоде кожа пересыхает и трескается, а ей приходилось выходить наружу.       Не раз он ловил её снаружи с охапкой дров. Лукерья тяжёлую работу выполняла сама, не позволяя щуплому Иванушке надрываться.       У неё доброе сердце. Заботиться о чужом для себя ребёнке.       — Говорят в народе, что молоко с мёдом лечит.       Кирилл внимает ей со всей страстью. От слов её по меньшей мере зависит судьба мира — так ему казалось, так подсказывало ему сердце.       И когда она убирает руку, ему снова кажется. Кажется, что мир рухнул.       Следующим днём они расстаются.       Несмотря на горячее желание, свернувшееся под рёбрами — останься здесь, Кирилл, останься, ты этого хочешь — причину для того он отыскать не может. Он отбывает в столицу, но часть его, значительная, остаётся посреди суровой зимней стужи. Ему настолько холодно, как не бывало ни разу в жизни.       Толстая, подбитая мехом шуба не спасала в этот раз его, альва, от безудержного холода, идущего изнутри.       Ему становилось теплее, если он думал о Лукерье, как от остывающих, но ещё не до конца, углей.       Думал о ней по пути к столице и в её стенах, на рынке и очередной гостинице, недостаточно уютной и не такой, как у Лукерье. Думал о ней на рынке и в магазине и везде, где возможно.       Понравятся ли ей эти платья?       И:       Ей бы понравилась ярмарка на главной площади.       Рано ещё надеяться на что-то глубже дружбы, но всё же он покупает платье и прижимает коробку с атласной лентой к груди. Невинный подарок обжигает, и ожоги раскрываются на теле нежнейшими лепестками ночноцвета.       Любовь ощущается волнующим дуновением весеннего ветра, устремляющего его в одну сторону, к милой владелице питейно-гостиничного заведения.       Проходит меньше недели, прежде чем он возвращается.       — Примите дружеский подарок, добрая хозяйка. От всего сердца, — он протягивает ей коробку, с неудовольствием замечая, что край ленты помялся.       — Ага, дружеский, — Иванушка хихикает, и Лукерья шлёпает его грязной столовой тряпкой по светлой голове.       — Не знаю, что и сказать, господин, — она принимает подарок с величайшей осторожностью, какой не проявляла примерно никогда.       Её смущение греет душу.       Он берёт её за руку, на тыльной стороне ладони оставляя почти невесомый поцелуй, и проникновенно заглядывает в саму душу.       — Вы отвратительны! — весело говорит мальчишка, ускакав в кухню.       Лукерья погрозила ему кулаком.       — Не держите на него зла, — с сожалением он отпускает её.       Лукерья прижимает ладонь к своим губам, и красной заливается её очаровательный нос.       — Доброта, господин, не самое лучшее качество.       — Укорять других в собственных грехах, хозяйка, не очень красиво.       Она-то ведь добра.       — Вы слишком хорошего обо мне мнения.       — Вы даже не представляете, насколько.       Кирилл совершенно никуда не спешит. Его время застыло ледяной глыбой в неизменном сердце Снежной, и торопливость, присущая созданиям хрупким, рождённым, чтобы мигнув, тут же потухнуть, покинула его много столетий назад. Чувства его томились на медленном огне, кипели и настаивались. Он позволял себе вольность, потому что время Лукерьи, в отличие от его, не ждало.       — Будешь дальше мяться, и она найдёт другого.       Кирилл треплет мальчонку по волосам.       — Ты много знаешь, мой юный друг.       Он приходит и уходит, как прежде, — растворяется в метели тёмным пятном, врывается в трактир мрачной тенью, а Лукерья ждёт его. Ему хочется верить, что ждёт.       С собой он привозит подарки, мелкие, в общем-то, не слишком значительные — от платьев до невинных безделушек вроде украшений, сладостей из большого города и изящных, погруженных в Крио-сферу цветов. Всё, что напоминало ему о ней в странствиях.       — Мне нечем ответить вам, господин.       — Вы мне ничем не обязаны, — отвергает он.       Сама мысль о том, что подарки — простые вещицы — накладывали какие-то обязательства на неё, отвратительны.       Лукерья смотрит на него целое мгновение, отсчитывающееся гулкими ударами сердца, молча. Лицо её как-то погрустнело.       Прозвучало горькое:       — О, господин… Мне очень, очень жаль.       И тогда он понял.       Его дыхание сбилось.       — Вы когда-нибудь спите, хозяйка?       — Иногда, господин. Давно это было.       На задней стороне век отпечатывается драгоценное имя мёртвенным синеватым сиянием.       В груди должна цвести пустота, как когда-то распускались на коже его цветы волнения от мысли — вот сейчас он подарит ей платье, увидит, как она счастлива. Солёный привкус, отдающий загрязнённым морем у краёв Снежной растекается во рту — Кирилл прикусил язык.       — Вы мне нравитесь, добрая хозяйка, — признаётся он, полный грусти.       Он мог откладывать признание дальше, мог и признаться гораздо раньше — оно развеется звёздной пылью по артериям земли, вместе с ним, той его частью, которая горела, пылала, томилась для неё.       Всё же он не находил в себе сил пожалеть о нём, трепетном и нежном. Лукерья коснулась чего-то робкого, светлого в нём и осталась светлым образом, который он лелеял — она нравилась ему. Он её любил, как мужчина любит женщину.       — Простите, мой господин, что не способна вам ответить.       — Ничего, — говорит он, — ты сделала меня счастливым.       Хоть счастье то короче обычной человеческой жизни.       — Мне жаль, — повторяет она.       Тоска её рвёт, разрывает, и он захлёбывается кровью, проржавевшими её каплями.       — Вы, хозяйка, ни в чём не виноваты, — он шепчет.       Касание её легче дыхания феи.       — Доброта ваша, благородный господин, ваш же яд.       Он склоняется ниже, позволяя огладить свои щёки. Смерть пробирает до костей, отдаваясь ноющей болью в зубах. Он целует её маленькие, пухлые пальчики с отчаянием. Ему никогда не доведётся коснуться её снова.       — Позвольте поцеловать вас, хозяйка… — не громче младенческого дыхания его просьба, почти тонет она в треске дров.       Лукерья кивает.       Он поддаётся вперёд, соприкасаясь губами с ней. Землистый, пепельный привкус у поцелуя, она словно тает, оседая на его губах талой водой; Лукерья совсем истончилась, побледнев.       Поцелуй прервался. Кирилл прошёл сквозь неё.       — Я так устала, мой господин.       Милое «мой» режет наживую.       Кирилл, наверное, истончается сам, как бумажный лист.       — Что я могу для вас сделать?       Он не дурак, чтобы поверить в случайность, в сотню сплетающихся серебристой паутинкой случайностей. Лукерья от него чего-то хотела, что дать в силах живой.       Кирилл готов дать ей всё, без жертвенных, полных слёз, молитв.       — Изгоните меня, господин. Я не хочу давать кров путникам, не следующую тысячу лет… — она ломается.       Кириллу бы подхватить её, он вскидывается, да чувствует изморозь, раскрывающуюся в лёгких.       Закончилось всё первым поцелуем.       — Что от меня требуется, хозяйка?       «Моя» не звучит, не вписывается; горечь скребёт по зубам.       Язык во рту пухнет. ***      Трактир «У очага» горит жарким пламенем; с грохотом в пустоте обваливаются деревянные балки; под снегом теряется пёстрая, резная вывеска с выведенным изящными закорючками названия. Птицы теряются тёмными пятнами в безоблачном небе, и Кирилл стоит на краю света, сжимая ладонь живого ребёнка.       Лукерья добра, действительно, по-настоящему, как живая. Брошенный в снега младенец рос под опекой аномалии артерий земли, воспитан застрявшим в старых стенах сознанием человеческим.       Призрачное сияние, синеватое, покидает застенки трактира.       Кирилл наблюдает за ним, пока не стихнет пожар.       Иванушка жмётся к его ноге.       — Ей там лучше, чем здесь… — неуверенно произносит мальчик.       — Лучше, — соглашается Кирилл.       Но не ему.       Боль кормит с ложки щедро, и он с упоением её поглощает — она приходит сейчас, когда Лукерья, то, чем она являлась, исчезло, вернулось в артерии земли.       Он не жалеет ни о чём, что сделано для неё — она заслужила. Он рад услужить ей, её светлой памяти.       Но.       Ему чудится.       Что сжёг он себя.