2. Игрушечный солдат.

Обстановка в доме часто была на пределе. Всегда находились те, кто твердил, что в трудные времена нужно сплотиться и довериться ближним. Были и те, кто шёл этому наперекор. И, конечно, были волки в овечьей шкуре. Но я не терял веру в людей. В одну из ночей у двери стоял паренёк в военной форме, ещё совсем мальчишка. Да такой худощавый и добродушный на вид, что я удивился, как его вояки заживо не сожрали. Да ещё ж, гад, совсем не походил на человека рабочего. У наших работяг обычно широкие, мозолистые руки, нос картошкой, щетина, да непроходящая усталость на лице. А этот… Тьфу ты, аристократишка… Пара ссадин на лице, да графский нос. Я уж сильно засомневался, служил ли он, но, так уж и быть, спросил: — Чего тебе? — Здрасте! Пустите пожалуйста, я солдат! Не успел вовремя до центра доехать, там моя любимая живёт. Только дембельнулся, представляете! Я бы переночевал, а на утро уже пойду! — в голосе его читалась неподдельная радость… И глупость. Он сразу показался мне подозрительным, но раз речь о любви… Я ведь тоже был таким в молодости. После дембеля сразу к любимой, а как иначе? В общем, решил выслушать парнишку. — «На утро»? Ты знаешь вообще, что происходит? — Да слышал что-то, на вокзале говорили, мол тут жара нереальная. Но ничего! Я под пулями бегал, а тут всего лишь жара! — Прям под пулями? Ну-ну, — я недовольно отпёр дверь и впустил его. В россказни про пули верилось с трудом. Солдатик сразу смутился и зажался, ссутулив широкие плечи. — К-куда вещи кинуть можно? — вот и напускная бравада в голосе исчезла. Бедняга быстро поник, аж жалко его стало. Я рукой указал на вход в зал. Парнишка снова распрямил плечи, набрал воздуха и, распахнув дверь, чуть ли не маршем вошёл в комнату. «Здрасте! Я солдат!» — снова представился он, будто служба в армии это единственное, чем он может гордиться. Знал бы он, что сейчас все равны. Бедные, богатые, военные, заводчане. Один хрен всем гореть. Высокий мужчина, которого мы прозвали Есениным, смирил мальчишку грозным взглядом, и тот снова сник. «Ну, я, в общем-то… Где-нибудь в углу лягу» — он всё старался ссутулиться, сжаться, сгорбиться, лишь бы занимать в пространстве меньше места. Забавный был паренёк… Я немного понаблюдал за ним, едва сдерживая смех с того, как он боится Есенина и вжимается в уголок дивана. Зато уснул он действительно по-солдатски. Быстро и по графику. Правда спал беспокойно, ворочился и кричал, бедолага. Забавный он, конечно, но, видать, настолько мальчишку зашугали в армейке, что он таким нервным стал. Зато от сердца сразу отлегло, опасность от него точно не исходила, так что и оставить его было не жалко.

***

Проснулся парень рано, собирался было идти, но наконец понял, какую жару все имели ввиду. Пришлось ему остаться. Меня и Есенина он всё время избегал, зато лучше всего солдатик сдружился с соседской дочкой. Я за ним внимательно поглядывал, лишь бы гадёныш ничего не вытворил, но он был вполне безобидным. Девчушка показывала ему самодельные бумажные игрушки, а он старательно пытался запомнить их имена и сюжеты, что придумывала малышка. — Хочешь, когда на улице будет безопасно, куклу тебе купим? Я вот всегда сестрёнку хотел, но у меня только братья! — когда солдатик не пытался строить из себя героя, то выглядел совсем иначе — душевным и простым. — А они такие же добрые, как ты? — да и дочь соседа рядом с ним смогла приободриться. Бедолаге даже поиграть не с кем было, а тут она заметно повеселела. Может и не зря говорят, что дети хороших людей чувствуют? — Они… Они другие… Настоящие солдаты… — А ты разве не настоящий? — А я игрушечный! — он натянул улыбку и помог девчонке нарисовать что-то на листке. — Знаешь, всегда слушай своё сердце, кто бы что ни говорил! Мои родители хотели, чтобы я отслужил. Неважно, по-настоящему или нет, лишь бы в бумажке написано было. Потом, говорили, пристроят куда-то к отцу. А я чего… Только и умею, что соглашаться с ними. А сам даже не знаю, чего хочу… — девочка смотрела на него и непонимающе хлопала глазами. — Ну да ладно! Давай дальше играть?

***

Я уже и привык к этому парню, старался сильно ему не докучать. Мало ли что он пережил, всякое бывает, пускай поосвоится. Судя по тому, что удавалось услышать, жил парниша под постоянным давлением со всех сторон. Всё хотел оправдать ожидания всех и вся, оттого и пытался красоваться, но чёрт знает, что у него там на душе! И всё было бы славно, если б один раз посреди ночи по дому разнёсся громкий, пугающий рёв: — Сука! Сдохни! Сдохни! Я мигом метнулся в зал, но увидеть такую картину не ожидал. Парень орал как бешенный, трясся и рычал, сжимая шею Есенина. Лицо его исказилось от гнева, он уже был совсем не похож на юного солдатика. Есенин хрипел. Удивительно, как такой крепкий, взрослый мужик оказался совсем бессильным перед этим мальчишкой! Пришлось растормошить соседей, иначе в одиночку я бы вояку не оттащил. Он, гад, сжимал руки крепко, да ещё и орал что-то невнятное, брызгая слюной. А глаза-то! Взгляд бешенный! Клянусь, он был похож на безумца! Бледный, смотрел вникуда, а только его оттащили, так он не сразу пришёл в себя, всё не мог перевести дыхание. Мы пытались докричаться до него, но его явно заклинило. Кто-то из соседей уже во всё горло орал, предлагая пристрелить его. Удивительно, что Есенин был спокоен. Он хладнокровно вмазал солдатику увесистую пощёчину, но даже не из мести, а лишь бы привести его в чувства. — Я… Да я испугался просто, парни! Клянусь, я и мухи не обижу! — тут же начал оправдываться парнишка, ползая на коленях и складывая руки в молитве. — И от пуль я не бегал, проплатил всё и отсиделся, а меня всё равно шпыняли, я же сдачи дать не могу! Посмотрите на меня, я ничтожество! — Ты зачем на него полез? — обозлённо спросил кто-то из соседей. — Да я… Я… Не знаю я! Он так на моего отца похож, а он мне никогда жить не давал! Я до сих пор его убить хочу! А тут… Да мне тут такое мерещиться начинает! Но клянусь, я бы никогда так не поступил! Не смог бы! — парнишка горько заплакал. Он весь, от макушки до кончиков пальцев, был пронизан болью. Бедняга бился головой об пол, проклинал себя, а потом посмотрел на меня щенячьими глазами, полными надежды. — Дядь, убейте меня, а? Я не знаю, как дальше жить. Лучше бы меня на войне грохнули, и то больше пользы было бы.