Глава 4, Часть 1. Бобби Сингер

Его улыбкой можно было вскрыть вены на запястьях.

Дорога к дому Бобби Тишина в машине была не просто отсутствием звука — она была живой, давящей субстанцией, которая заполняла всё пространство. Аврора сидела, вцепившись в грубую ткань своей куртки так, словно это был единственный якорь в бушующем океане её сознания. Она тонула. Тонула в памяти о его губах, о запахе его кожи, о грубости его прикосновений. Мысли затягивали её на тёмную, ледяную глубину, где царили только вина и отчаяние, и она с судорожным, рваным вздохом выныривала на поверхность, лишь чтобы снова быть утащенной вниз. Сейчас, в этой звенящей пустоте, остаться наедине с собой было самой страшной пыткой. На заднем сиденье раздался тихий, обречённый вздох. Это был её фамильяр, уставший и бесконечно печальный. Он чувствовал каждую волну её боли, каждую иглу страха, впивающуюся в её сердце, но знал, что любое вмешательство лишь усугубит её страдания. Он мог лишь быть рядом, безмолвным свидетелем её саморазрушения. За окном проносился мир, погружённый в глубокую, бархатную ночь. Пейзаж был вырван из тьмы лишь холодным, призрачным светом луны и двумя золотыми лучами фар, резавшими мрак впереди. Где-то там, далеко впереди, Импала Винчестеров превратилась в две удаляющиеся красные точки, два огонька, исчезающие в черноте. Они оторвались, унеслись вперёд. Но Джо не спешила. Она словно физически ощущала ту свинцовую тяжесть, что придавила к сиденью её пассажирку, и инстинктивно сбавила скорость, превращая машину в медленный, хрупкий ковчег посреди шторма. — Бобби хороший старик… добрый, — голос Джо прозвучал тихо, почти неуверенно. Это была отчаянная попытка бросить спасательный круг в океан молчания, переключить её внимание. Она бросила короткий, полный тревоги взгляд на осунувшееся лицо Авроры. В ответ — лишь едва заметный кивок. Движение, стоившее, казалось, неимоверных усилий. Это был не ответ, а признание поражения. Сил не было даже на слова. — Я думаю… не возникнет никаких трудностей, — так же тихо произнесла Джо, принимая её молчание. Она поняла, что любой диалог сейчас — это насилие. И тишина вернулась, став ещё более плотной. Оставшиеся часы пути прошли под единственный аккомпанемент — прерывистое, почти неслышное дыхание ведьмы. Каждый вдох был похож на всхлип, каждый выдох — на тихий стон. Это был звук души, которая отчаянно боролась за право просто дышать, раздираемая на части виной, страхом и запретным, сжигающим дотла воспоминанием. Дом Бобби Сингера Двигатель затих, сменив ровный гул на усталое урчание, и машина остановилась на пороге целого царства забытого металла. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулось кладбище автомобильных гигантов. Лунный свет серебрил ржавчину на помятых крыльях, тускло отблескивал на уцелевшем хроме и выхватывал из темноты ряды машин, сваленных друг на друга, словно стопки старых, прочитанных книг. Некоторые, словно ветераны, гордо несли шрамы минувших битв; другие же стояли под брезентовыми чехлами, спящие принцы, ожидающие своего часа. Ну и дыра…— в голове Авроры раздался донельзя негодующий ментальный возглас фамильяра. Вопреки всему — изматывающей усталости, липкому страху, ноющей боли в душе — уголки её губ дрогнули и чуть приподнялись. Тень улыбки, хрупкая, как крыло мотылька, но настоящая. И Джо, не сводившая с неё встревоженного взгляда, уловила это мимолётное изменение. Для неё эта слабая искра веселья была подобна первому цветку, пробившемуся сквозь замерзшую землю. — Пойдём! — голос Харвелл, пронизанный искренней радостью и облегчением, прозвучал в ночной тишине почти вызывающе. Охотница выпорхнула из машины, и её светлые волосы на мгновение вспыхнули в свете фар. Она направилась к дому, который казался единственным оплотом жизни посреди этого царства стали и тишины. Аврора выбралась наружу нехотя, словно каждый шаг требовал титанических усилий. Вместе с Роландом, невидимо следующим за ней, она побрела следом. Она шла за подругой, но каждый шаг отдавался в груди глухим ударом тревоги. Она предвкушала не встречу, а суд. Какая разница, кто она на самом деле, что у неё в сердце? Для таких, как он, старых охотников, выросших на историях о зле, было достаточно одного слова.

Ведьма.

И это слово, как клеймо, перечеркивало всё: её прошлое, её чувства, её право на сострадание. Оно превращало её из человека в мишень, и она до боли в сведенных пальцах боялась того огня, который мог вспыхнуть в глазах незнакомого старика. Черный силуэт Импалы, застывший у дома, был молчаливым подтверждением её худших опасений. Они уже здесь. Каждый шаг к невысокой веранде отзывался в ногах свинцовой тяжестью. Дверь была приоткрыта — не приглашение, а ловушка, терпеливо ожидающая свою жертву. Переступив порог, Аврора тут же попала в тиски гнетущей атмосферы. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным невысказанным подозрением, и он сдавливал лёгкие, вызывая тошнотворное чувство беспомощности. В тускло освещённой гостиной её встретил оценивающий, буравящий взгляд. Это был Бобби Сингер, и он был совсем не таким, каким она его себе представляла. Не монстр, не фанатик. Просто уставший, суровый мужчина с глазами, видевшими слишком много, чтобы доверять кому-либо. Скрестив руки на груди, он окинул её взглядом с головы до ног. — Ну здравствуй, ведьмочка, — его голос был ровным, почти безразличным, но само слово, уничижительное и насмешливое, прозвучало не как приветствие, а как приговор. — Пойдём. Аврора не смогла, не посмела поднять глаза на Дина. Она чувствовала его присутствие, но посмотреть на него сейчас означало бы рассыпаться на части. Её тело, больше ей не подчиняясь, двинулось вслед за стариком. Ноги сами несли её прочь, оставляя позади растерянную Джо, Винчестеров и её последнюю надежду на понимание. Бобби вёл её вниз, по скрипучим деревянным ступеням в подвал. Здесь пахло пылью, ржавчиной и забытыми тайнами. Паутина свисала с потолочных балок седыми прядями, а тени от голых лампочек плясали на стенах, превращая груды хлама в уродливых чудовищ. Это место было гробницей для сломанных вещей и, как видно, для таких, как она. — Руки протяни, — приказ прозвучал холодно и буднично. И она подчинилась. Беспрекословно, с усталостью человека, который перестал бороться. Когда её послушно вытянутых рук коснулся металл, она вздрогнула. Тяжёлые железные наручники, испещрённые тускло светящимися рунами, сомкнулись на её тонких запястьях. Холодный, безжизненный вес был не просто оковами — он был символом её поражения. — Посидишь тут первое время. Он грубовато подтолкнул её в сторону укреплённой стальной двери, вёл в небольшой бункер. Затем, не оборачиваясь, вышел. Тяжёлый лязг металла о металл и щелчок засова прозвучали оглушительно в мёртвой тишине. Гулкий звук, поставивший точку.

Она осталась одна.

Лучше бы я умерла, — пронеслось в голове с ледяным спокойствием. В ней не было отчаяния, лишь горькое разочарование и тихая, бессильная злость. На него, на себя, на этот мир. Взгляд её упал на стол. Среди хлама лежала стопка старых, потрёпанных книг. И в этом жесте она не смогла разглядеть ничего, кроме ещё одного издевательства. Наверху Едва скрипнули половицы под весом вернувшегося Бобби, как воздух в комнате наэлектризовался. Взгляд фамильяра, холодный и острый, как осколок льда, впился в старика, безмолвно обещая возмездие. Тишину разорвал возмущённый голос Джо. Лишь братья Винчестеры оставались недвижны, их молчание было громче любых слов — они всё знали. — Бобби, зачем всё это? — в голосе Джо звенело непонимание и зарождающийся гнев. Она обвела взглядом всех присутствующих, словно ища союзников. — Она ведь никому не угрожала! Это просто… предвзятость! Роланд тоже застыл, пойманный в ловушку недоумения. Почему его, её тень и защитника, оставили здесь, с этими людьми, а не заперли вместе с той, кому он поклялся служить? Это было неправильно, противоестественно. — Так надо, — протянул старик с усталостью, вытеснившей все прочие эмоции. Он опустился на стул у большого дубового стола, и дерево под ним недовольно скрипнуло. — Она там ненадолго. А нам, ребятки, надо поговорить. Его жест был не приглашением, а приказом. Один за другим они заняли свои места в этом импровизированном трибунале. Угрюмая настольная лампа была единственным источником света, вырывая из полумрака лишь круглый стол и напряжённые лица. Тени, густые и тёмные, плясали на стенах, искажая черты, делая их более резкими, враждебными. Джо с отчаянием посмотрела на Дина, пытаясь прочесть хоть что-то в его лице, но наткнулась лишь на стену каменного безразличия. Её взгляд метнулся к Сэму, ища поддержки, но тот лишь виновато отвёл глаза и едва заметно качнул головой. Последняя нить надежды протянулась к Бобби. Встретившись с её полными мольбы тёмными глазами, старик тяжело вздохнул и, подавшись вперёд, начал говорить. — Вы же понимаете, что идёте на огромные риски? — его голос упал до тихого шёпота, словно сами стены этого дома могли подслушать их тайну. — Это было понятно в тот момент, когда нам с Авророй дали выбор, которого не было, — хрипло возразил Роланд. Его голос сочился ядом, а взгляд был прикован к младшему Винчестеру. Он чувствовал, как Дин отвечает ему тем же — тяжёлым, полным неприкрытой враждебности взглядом. — Зачем нужно было её уводить? В ответ раздался тихий, змеиный шип. Это был Дин. — Чтоб поговорить с тобой. Воздух в комнате натянулся до предела, готовый вот-вот взорваться от столкновения двух взглядов, полных чистой, концентрированной злости. — О чём? — вопрос Роланда упал в тишину, как холодный камень в стоячую воду. В его голосе не было ни любопытства, ни вызова — лишь вековая, отстранённая усталость. Бобби не выдержал. Его кулак с глухим стуком опустился на стол, заставив лампу испуганно качнуться. — Балбесы! — рявкнул он, и в его крике было больше отцовского страха, чем гнева. — Вы хоть слышите себя? Вы ставите всё, ставите его жизнь, на ведьму, о которой ничего не знаете! На девчонку, которая сама боится собственной тени! Но Роланд даже не удостоил старика взглядом. Его глаза, древние и тёмные, были прикованы к Дину. — Есть двери, которые открываются лишь в одну сторону, мальчик, — его голос был ровным и тихим, и от этого спокойствия по спине пробегал холод. — Ад - одна из них. Забрать оттуда проданную душу… это всё равно что пытаться вычерпать океан ложкой. Невозможно. В комнате повис вакуум, в котором замерли все звуки, кроме тяжёлого, прерывистого дыхания Бобби. Слова фамильяра не были спором. Они были вердиктом. Окончательным и бесповоротным. Надежда, которая до этого момента теплилась в комнате слабым огоньком, начала гаснуть, оставляя после себя лишь холод и мрак отчаяния. — Ты не можешь знать наверняка, — голос Дина был хриплым, сорвавшимся. Это был не аргумент, а отчаянный вопль утопающего, отказывающегося верить, что спасения нет. Взгляд Роланда не был злым. Он был хуже — он был полон вековой, снисходительной жалости. Той самой жалости, которую испытываешь к ребёнку, который плачет над сломанной игрушкой, не понимая, что её уже не починить. И этот взгляд ударил по Дину сильнее любого оскорбления. Он стиснул кулаки до побелевших костяшек. В голове смешались ярость, бессилие и липкое воспоминание о её губах — поцелуй с монстром, который, как оказалось, тоже бессилен. Это высокомерное, всезнающее спокойствие фамильяра раздражало до скрежета зубов. Он уже готов был вскочить, но уловил умоляющий взгляд Сэма, безмолвную просьбу не делать глупостей. Дин медленно, с усилием разжал пальцы и с шумом выдохнул. — Бобби, нам ещё Руби помогает, — тихо вмешался Сэм, бросая в костёр спора ещё одну соломинку. Бобби лишь устало махнул рукой, и в его взгляде промелькнуло горькое разочарование. Демон, ведьма… Какая разница, каким молотом бить по стене, если она гранитная? Он снова повернулся к единственному существу в этой комнате, чьё слово имело вес веков. — Роланд, — он произнёс имя медленно, словно пробуя его на вкус. — Ты уверен? Совсем ничего нельзя изменить? Фамильяр на мгновение прикрыл глаза, словно заглядывая в бездну своей памяти. — За два века, что я хожу по этой земле, — начал он так же тихо, — я видел, как рушатся империи и рождаются новые боги. Но я ни разу не видел, чтобы Преисподняя возвращала то, что по праву считает своим.

***

В мёртвой тишине подвала, под немигающим оком единственной пыльной лампочки, Аврора вела свою безмолвную войну. Стопка древних рукописей, оставленная ей как ключ и как насмешка, лежала перед ней на щербатом столе. Страницы пахли веками, пылью и угасшими надеждами. Она сражалась с мёртвым языком, который отказывался ей подчиняться. Каждый символ был враждебной закорючкой, насмешливым узором, стражем тайны, к которой у неё не было доступа. Она снова и снова прослеживала пальцем витиеватые строки, зарывалась в другие фолианты в поисках хоть какой-то зацепки, хоть одного знакомого знака. Но её знаний не хватало. Это было всё равно что пытаться отпереть массивную дверь, не имея ключа. Пальцы сами собой сжимались в бессильные кулаки, ногти до боли впивались в ладони. Глупость. Вот что она чувствовала — острую, унизительную собственную глупость. Без своей силы, без той искры, что делала её кем-то большим, она была просто… человеком. Обычной девушкой, запертой в подвале с книгами, которые не могла прочесть. Не этого ли она когда-то хотела в потаённых уголках души — быть как все? Но сейчас эта мечта казалась такой же недостижимой и горькой, как и смысл этих строк. Время потеряло свой ход, превратившись в вязкую, тягучую массу. Она снова и снова возвращалась к первой странице, к тому же самому символу, который смотрел на неё с немым укором. Она была прикована к этому пыльному стулу невидимыми цепями своего незнания, обречённая толкать камень знания, который каждый раз срывался вниз. Пустота в желудке превратилась в тупую, ноющую боль. Веки налились свинцом, и строчки на странице начали расплываться, сливаясь в единый, мутный узор. Силы не просто покидали её — они медленно истекали, как кровь из невидимой раны. Склонив голову, она почти коснулась лбом хрупкого пергамента, побеждённая не демонами и не охотниками, а собственным бессилием и безмолвными строками древней рукописи. Сон не шёл. Он стоял у самого порога сознания, манящий и тёмный, обещая забвение, но беспощадные тиски совести не давали ей сделать шаг в эту спасительную пустоту. На груди лежал камень ответственности, и каждый раз, когда веки смыкались от изнеможения, его вес, казалось, удваивался, не давая вздохнуть. Она не могла. Не имела права позволить себе эту роскошь — отдых, пока хотя бы одна страница, одно слово не поддастся ей, не раскроет свою тайну. — Дальше будет легче… — едва слышным шёпотом прошелестели её губы. Это была молитва, обращённая к самой себе. Она устало провела рукой по лицу, убирая непослушную прядь волос, которая снова и снова лезла в глаза, словно пытаясь скрыть от неё непокорные символы. Девушка, голодная и измученная, билась над этими строками, пытаясь вырвать из них спасение для человека, который, возможно, ненавидел её. Она была готова отдать всё, что у неё осталось, чтобы помочь. Так почему же никто не хотел помочь ей? Горькая обида поднялась из глубины души, смешиваясь с усталостью и голодом. Почему они снова запирают её? Почему смотрят на неё с этим холодным подозрением, словно она — диковинный зверь, чудовище, которое нужно держать в клетке? Она не просила ни доверия, ни любви. Лишь шанса доказать, что она не монстр, каким её все видят. И этот шанс ей приходилось выцарапывать в одиночестве, в пыльном подвале, наедине с мёртвым языком и собственным отчаянием. — Мама… Слово сорвалось с её губ немощным, дрожащим шёпотом — звук настолько хрупкий, что, казалось, он тут же разбился о гнетущую тишину подвала. Это было не обращение, а молитва, выдохнутая в пустоту. В этот миг в ней всколыхнулась такая острая, детская тоска, что на глаза навернулись слёзы. Желание снова почувствовать тепло её рук, зарыться в её объятия, вдохнуть родной запах — стало почти невыносимым. Но с той страшной поры единственное, что ей осталось от матери — это отражение в зеркале да проклятая сила, которую она никогда не принимала. Жестокое наследство взамен утраченной любви. Медленно, с неимоверным усилием, её руки, отягощённые мёртвым весом сковывающих магию наручников, поднялись и обвили её собственное напряжённое тело. Она обняла себя так крепко, как только могла, пальцы до боли впились в грубую ткань пиджака. Закрыв глаза, она отчаянно пыталась вспомнить. Не просто образ, а ощущение — безопасность, безграничное тепло, лёгкое прикосновение к волосам. Но всё было тщетно. Память оказалась выцветшей акварелью, размытой дождём времени. Контуры были, но цвета и тепла — нет. Вместо спасительных материнских объятий она чувствовала лишь холод собственной кожи, ледяной укус металла на запястьях и оглушающую, бездонную пустоту там, где должно было жить самое дорогое воспоминание.

***

Ночь опустилась на дом, укутав его в плотное, чернильное покрывало тишины. Все давно разошлись, убаюканные усталостью, и лишь в подвале, сломленная упрямством собственного тела, Аврора наконец сдалась. Её голова покоилась на разбросанных рукописях, а тяжёлое, прерывистое дыхание было единственным звуком, нарушавшим мёртвый покой подземелья. Но один человек в этом доме так и не нашёл дороги в царство сна. В тусклом свете кухонной лампы, выхватывавшей из мрака лишь столешницу и раковину, застыл Дин Винчестер. Что-то колючее и беспокойное грызло его изнутри, не давая провалиться в спасительное забытьё. Он был один, и в этой густой ночной тишине было нечто почти умиротворяющее, редкое и хрупкое наслаждение, которое он, тем не менее, не мог впустить в себя до конца. Янтарная жидкость с глухим бульканьем наполнила потёртый стакан. Дин пил виски, пытаясь залить им звенящую пустоту в мыслях. Но алкоголь не приносил забвения. И впервые за долгое, очень долгое время, он не чувствовал внутри привычной войны, не спорил с самим собой. Там было тихо. Не спокойно, а именно тихо — словно поле после выжженной дотла битвы. — Льда не хватает, — его голос прозвучал в пустой кухне хрипло и неуместно. Он с шумом отодвинул стул, и в тот же миг до него донёсся какой-то звук снизу. Не то скрип старой половицы под чьим-то весом, не то сдавленный стон, заблудившийся в стенах. Дин нахмурился, но списал это на старый дом и собственную усталость. Он уже сделал шаг к холодильнику, как звук повторился. На этот раз это был отчётливый, глухой женский крик. Короткий, полный ужаса, словно вырванный из кошмарного сна. Неожиданность заставила его замереть. Тишина, которую он почти начал ценить, была безвозвратно разорвана. Спокойствие, пусть и выжженное, — осквернено. Раздражение вспыхнуло мгновенно, горячо и зло. — Чёртова ведьма, — прошипел он в пустоту. И, тяжело вздохнув, направился к двери, ведущей в подвал. Его проблема. Как и всегда. Резкий, ржавый визг металла распорол ночную тишину, когда Дин толкнул тяжёлую дверь. Полоса тусклого света из подвала легла на пыльный пол. Взглядом он тут же нашёл её. Она спала, свернувшись в неудобной позе, её голова покоилась на раскрытой книге. Белоснежные волосы разметались по тёмному дереву стола и пожелтевшим страницам, словно внезапно выпавший посреди осени снег. Её губы шевелились, произнося бессвязные, тревожные слова, которые тонули в тишине. Дин замер, поражённый этой картиной. Точно так же, как в машине — та же поза, то же бормотание. Ночные кошмары вцепились в неё и не отпускали. В этот момент она не была ведьмой, не была монстром или проблемой. Она была просто девушкой, пойманной в ловушку собственного сна. И вопреки всему, вопреки здравому смыслу и инстинкту охотника, на его губах проступило нечто, похожее на тень тёплой улыбки. В эту ночь, всего на одну ночь, он решил, что ему тоже нужен отдых. От ненависти. От принципов. От самого себя. Он пересёк комнату почти бесшумно, его шаги тонули в слое вековой пыли. Его пальцы лишь на мгновение коснулись её плеча, но этот импульс тепла оказался для неё подобен удару тока. Её тело дёрнулось, глаза распахнулись, полные первобытного ужаса. Она отшатнулась так резко, что стул под ней опасно накренился, и лишь отчаянный рывок, которым она вцепилась в край стола, спас её от падения. — Ты опять кричала во сне, — в его голосе не было упрёка, лишь глубокая, всепроникающая усталость. — Прости, — её голос был едва слышен. Она опустила глаза, не желая встречаться с его взглядом, и почувствовала резкий, но не неприятный запах виски. А он, вопреки всему, смотрел прямо на неё, и в его взгляде не было ни ненависти, ни подозрения. Лишь странное, почти гипнотическое любопытство к этому существу, сотканному из силы и хрупкости. — Не за что извиняться, — отрезал он, обрывая её слова. Он сделал шаг назад, к выходу, нарушая возникшее между ними напряжение. — Выпьем? Слова повисли в воздухе, неожиданные и неуместные в этом пыльном подвале. Аврора медленно подняла на него взгляд. И не задавая вопросов, не выказывая удивления, она молча поднялась со стула и пошла за ним, оставляя позади рукописи, кошмары и одиночество.

***

Они шли по дому, окутанному сном, и само их молчание было соглашением. Хрупкое, невесомое перемирие, заключённое без слов. В эту ночь они не были охотником и ведьмой, врагом и целью. Лишь мужчина и женщина, одинаково измученные своими ролями, жаждущие хотя бы нескольких часов покоя, права быть просто людьми. Старческий скрип половиц под их ногами был единственным звуком, нарушавшим тишину. Кухня встретила их знакомым запахом старого дерева и терпкой прохладой. Полумрак, царивший здесь, скрадывал резкие черты, сглаживал острые углы, превращая привычное поле боя в подобие убежища. Аврора осторожно, словно боясь спугнуть момент, опустилась на стул. Дин, двигаясь с привычной, усталой грацией хозяина этого маленького мирка, достал из шкафчика второй стакан. — Виски? — его голос прозвучал ровно, лишённый привычной враждебности. Он бросил на неё короткий, почти равнодушный взгляд, и в ответ получил едва заметный, неуверенный кивок. Тяжёлый стакан с тихим стуком опустился на дерево стола рядом с её рукой. Она на мгновение замерла, а затем так же осторожно взяла массивную бутылку и плеснула себе на дно золотисто-коричневой жидкости. Тишина снова сгустилась, нарушаемая лишь звуком их дыхания. Дин первым сделал глоток, откинувшись на спинку стула. — Правда кошмары? — спросил он, и в этот момент он по-настоящему разглядел её лицо: тёмные тени под глазами, плотно сжатые губы и затаённая, глубокая усталость во взгляде, в которой пряталось что-то ещё, невидимое и болезненное. На её губах промелькнула тень горькой усмешки. — А ты думал, таким, как я, они не снятся? — в её голосе прозвучал лёгкий упрёк, но без злости, лишь констатация факта. Следуя его примеру, она поднесла стакан к губам. Терпкое тепло прокатилось по горлу, обжигая и одновременно принося странное успокоение. Это была первая ночь за долгое время, когда она чувствовала не только холод одиночества. — Расскажешь, что снилось? Его голос, лишённый обычной язвительности, разрезал густую тишину. Аврора на мгновение замерла, поднеся стакан к губам. — Тебе всё расскажи, Дин, — она произнесла это с лёгким, почти игривым возмущением, но в её глазах не было ни злости, ни отвращения. Лишь усталая насмешка над самой ситуацией — ведьма и охотник, делящие бутылку виски посреди ночи. — Как хочешь, — ровно ответил он, отводя взгляд и делая глоток. Он не давил, и именно это обезоруживало. Она медленно закатила глаза, не столько на него, сколько на собственное упрямство. Сделав глубокий, рваный вдох, она устроилась удобнее. — Ладно... — слово прозвучало как капитуляция. Она поставила стакан на стол, его донышко тихо стукнуло по дереву. — Там не было ничего особенного. Просто прошлое. Она осеклась, слова застряли в горле. Это было не просто прошлое, а незаживающая рана. Но, подняв глаза, она увидела в его взгляде не праздное любопытство, а тихое, сосредоточенное внимание. Он ждал. И она, набрав в лёгкие ещё немного воздуха, шагнула в ледяную воду воспоминаний. — Меня тогда спрятал Роланд. Запер в старом платяном шкафу... Я видела всё через узкую щель в дверце. Видела, как они ворвались. Просвещённые. Они ворвались, как ураган из огня и стали, и схватили мою маму. А дальше... — она сморщилась, словно от физической боли, её пальцы побелели, сжимая стакан. — Её убили, — тихо, не вопросом, а констатацией факта, закончил за неё Дин. В его голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие — чувство, которого от него никак не ожидала. Она горько усмехнулась. — Убили - слишком простое слово для этой расправы. Они её… расчленили. А потом сожгли всё, что осталось. Она ведь никому не делала зла. Она просто хотела жить, растить меня, быть счастливой. Мой отец после этого… он почти потерял рассудок. — Слёзы предательски защипали глаза. Перед ней встала не только та страшная ночь, но и всё, что было после: вечный запах дешёвого алкоголя, его вспышки неконтролируемого гнева и бездонная боль в глазах. Она не злилась на него. Она всё понимала. И, глядя на Дина, она вдруг осознала, что и он понимает. Понимает, каково это. Тишина, повисшая между ними, стала тяжёлой, почти осязаемой. Дин долго смотрел в свой стакан, будто видел на его дне что-то, кроме виски. — Моя… наша мама. Она тоже сгорела, — его голос был глухим, лишённым всяких эмоций. — Желтоглазый демон, Азазель, пригвоздил её к потолку в детской Сэмми. И она вспыхнула. Я вынес Сэма из дома, а отец побежал обратно в огонь. После этого всё закончилось. Отец погрузил нас в машину и уехал, начав свою охоту, чтобы однажды добраться до этого ублюдка. И единственным тёплым воспоминанием из всего моего детства… осталась дурацкая скамейка в парке. Он замолчал, и в этой тишине их истории, такие разные и такие чудовищно похожие, сплелись в одну. Два ребёнка, чьи жизни были сожжены дотла в пламени, которое разожгли монстры. И в эту ночь на старой кухне они впервые увидели друг в друге не врагов, а лишь отражение собственной, незаживающей боли. Тяжёлое, пропитанное исповедями молчание повисло между ними. Они сидели в полумраке кухни, два врага, которые только что разложили друг перед другом осколки своих разбитых детских воспоминаний. Воздух был густым от невысказанного сочувствия и общей, всепоглощающей боли. Аврора медленно подняла свой стакан, и тишину нарушил лишь тихий звон стекла о её зубы. Она сделала долгий глоток, и терпкое тепло виски, смешавшись с туманом в её голове, развязало ей язык. Она посмотрела на Дина, её взгляд был странно ясным и одновременно затуманенным. — Слушай… — её голос прозвучал тихо, почти невинно, прорезая гнетущую атмосферу, как нож. — Так получается… демон твою маму… отжарил? Слова, грубые и неуместные, повисли в воздухе, абсурдные до смешного. Это было настолько нелепо, настолько чудовищно неподходяще для этого момента откровения, что любая ожидаемая реакция — гнев, обида, отвращение — просто не нашла себе места. Дин замер, его лицо на мгновение стало непроницаемой маской. Он молчал, глядя в свой стакан, словно ответ был написан на дне. А затем, вопреки всему, вопреки трагедии и здравому смыслу, уголок его губ дрогнул. Он не улыбнулся — нет, он вёл отчаянную, проигранную битву с улыбкой, которая рвалась наружу. Эта одна-единственная, тупая, ужасная шутка расколола лёд их общей скорби так, как не смогло бы ни одно слово сочувствия.

***

Эта ночь, казалось, создала свой собственный, отдельный мир в стенах старого дома. Мир, где не было монстров и охотников, а были лишь беззаботные разговоры и горький привкус виски на языке. Этот хрупкий мир был обречён исчезнуть с первыми лучами солнца, и, возможно, именно поэтому Аврора решилась. Она тихо долила себе ещё немного янтарной жидкости, звук которой был единственным нарушением благоговейной тишины. Затем, подперев голову рукой и склонив её набок, она посмотрела на него — не на охотника, а на мужчину, чья броня из цинизма и усталости дала трещину. — А зачем ты продал душу? Вопрос прозвучал тихо, почти интимно, лишённый всякого осуждения. Она просто хотела знать. Дин не сразу ответил. Он долго смотрел в свой стакан. Когда он заговорил, его голос был глухим, лишённым всяких эмоций, будто он читал протокол одного из страшных дней в своей жизни. — За Сэмми. Азазель… он собрал всех своих «особенных детей» в одном месте. Заставил их сражаться насмерть. И в самый последний момент, когда казалось, что всё кончено, что мы победили… Сэмми получил нож в спину. Он замолчал, но картина явно продолжала гореть за его веками. Боль, бессилие, ужас того момента — всё это отразилось в его взгляде. — Я не успел, — эти два слова прозвучали как приговор, который он вынес себе много лет назад и с тех пор не переставал исполнять. Тишина, повисшая между ними, была тяжелее свинца. Аврора медленно выпрямилась. Вся игривость, вся усталость испарились с её лица. — Ты не виноват, — её голос был невероятно мягким, лишённым колкости, словно она касалась открытой раны. В этот момент она увидела. Увидела то, что было погребено под слоями сарказма, боли и жестокости. Она увидела не просто охотника, а старшего брата. Увидела ту всепоглощающую, отчаянную любовь, которая была одновременно и его главной силой, и его вечным проклятием. Увидела человека, готового сжечь дотла собственную душу, лишь бы вернуть свет в жизнь единственного родного человека. Ответа не последовало. Слова были не нужны. Они просто продолжили пить в тишине, которая теперь была наполнена не неловкостью, а глубоким, трагическим пониманием. И время от времени их взгляды встречались в полумраке кухни — и в этих взглядах было больше правды, чем во всех словах, сказанных за эту ночь. На утро Её вырвал из сна не кошмар, а пронизывающий холод, вцепившийся в кости, и привычный укол тревоги — инстинкт, который никогда не спал по-настоящему. Тупая, назойливая боль пульсировала в висках — жестокое напоминание о ночном виски. Разлепив тяжёлые веки, она первым делом увидела склонившееся над ней лицо Джо, в чьих руках был тёплый плед. Она обнаружила, что спит в гостиной, на старом, просиженном диване. А укрывала её не тонкая простыня, а тяжёлая мужская куртка. От неё пахло кожей, порохом и чем-то неуловимо знакомым, что принадлежало Дину. — Доброе утро, — голос Авроры прозвучал хрипло, как скрип старой двери. Она с усилием приподнялась на локтях, оглядывая подругу в бледном утреннем свете, пробивавшемся сквозь пыльные окна. — Утро, — на лице Джо играла тёплая, понимающая усмешка. Её взгляд скользнул от Авроры к столу, где стояла почти пустая бутылка из-под виски и два стакана. — Кажется, ночное перемирие прошло успешно? Аврора проследила за её взглядом, и лёгкий румянец тронул её щёки. Она не знала, как назвать то, что произошло. Откровение? Временное помешательство? — Не знаю, — честно ответила она, бессознательно кутаясь в куртку, словно ища защиты. Она сменила тему, желая смыть с себя не только усталость, но и эту странную утреннюю неловкость. — Я могу… сходить в душ? Лицо Джо тут же озарилось искренней радостью, стирая всякий намёк на поддразнивание. — Боже, Ави! Конечно, можешь! На втором этаже, дверь прямо по коридору. Я сейчас принесу тебе свою одежду! — воскликнула она и, не дожидаясь ответа, легко подскочила и заспешила к лестнице, её шаги гулко разнеслись по сонному дому. Аврора осталась одна в тишине гостиной, вдыхая чужой запах с куртки и пытаясь понять, была ли прошлая ночь реальностью или просто ещё одним странным сном.

***

Одежда — грязные, изношенные свидетели её скитаний — соскользнула с неё и безжизненной грудой упала на холодный кафель. Обнажённое тело, проявившееся в тусклом свете ванной, казалось хрупким, почти призрачным. Тусклый водопад спутанных, секущихся волос хлынул по спине и бёдрам, последним покровом скрывая её наготу. Она замерла перед старым зеркалом, всматриваясь в отражение, которое казалось чужим. Это было лицо женщины, давно забывшей, что такое спокойный сон — тёмные круги под глазами легли, как синяки бессонницы. Это было тело, измождённое дешёвым виски и случайной едой на заправках — угловатое, с проступающими рёбрами, лишённое мягкости и жизни. И среди этой уязвимой бледности — одно неизменное, уродливое пятно. Тяжёлое железо наручников, холодной печатью обвивавшее её запястья. Постоянное, унизительное напоминание о том, что её сила, её суть, заперта, а она сама — пленница. В этот странный, тихий день, после ночи откровений, она жаждала не просто чистоты. Она жаждала тепла. Тепла, которое могло бы выжечь изнутри сковывающий холод одиночества, страха и железа. Под мерный шум воды, наполнявшей старую чугунную ванну, комната погрузилась в клубы густого пара, смягчавшего острые углы и её собственное отражение. Нерешительно, словно делая это впервые, она опустила ногу в воду. Почти обжигающая горячая вода встретила её кожу, и это ощущение было болезненно-приятным. Медленно, с замиранием сердца, она погрузилась полностью, и вода приняла её, обняв со всех сторон. Раздался тихий, резкий стук — железо её оков коснулось эмалированной поверхности ванны. Закрыв глаза, она откинула голову назад. И здесь, в этом коконе из пара и тепла, броня, которую она носила так долго, наконец начала таять. Горячая вода растворяла не только грязь, но и напряжение в мышцах, позволяя призракам прошлого, что всегда прятались в самых тёмных уголках её души, медленно подняться на поверхность. Горячая вода не смогла растопить лёд, сковавший её душу. Пар, густой и влажный, клубился вокруг, но в её сознании бушевал огонь. Воспоминание нахлынуло не постепенно — оно обрушилось, как лавина, погребая под собой хрупкий покой ванной комнаты. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с водой, но она их не замечала. Она снова была там, маленькой девочкой, зажатой в тёмном углу, и видела свою мать. Видела её лицо — бледное, измученное, но до странного спокойное. Матушка не смотрела на неё. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь её мучителей. Это был безмолвный приказ, последняя материнская мольба: «Не смотри, дитя моё. Отвернись. Забудь этот ужас». Но Аврора никогда её не слушала. — Злая ведьма! Гореть тебе в аду! — рёв мужчины расколол тишину ночи. Грубая рука вцепилась в белоснежный шёлк материнских волос, и он выволок её из дома, как сломанную куклу. А потом мир взорвался оранжевым. Голодный рёв пламени, пожирающего сухое дерево. Запах дыма, едкий и горький, смешанный с чем-то ещё, с чем-то тошнотворно-сладким, что навсегда въелось в её память. Аврора хотела закричать, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип. Она хотела броситься вперёд, в самое пекло, вырвать мать из огненных объятий, отдать свою никчёмную детскую жизнь взамен её, сгореть вместе с ней. Но её тело было в плену. Крепкие, отчаянные объятия брата, Роланда, были для неё клеткой из костей и ужаса. — Тише! Ави, прошу тебя, тише! — его шёпот был паническим шипением у самого её уха. Он прижал её к себе так сильно, что было трудно дышать, и зажал её рот своей ладонью, молясь всем богам, которых знал, чтобы её рвущийся наружу крик не услышали. — Роланд… мама… — захлёбываясь слезами и отчаянием, она умоляла его, била маленькими кулачками по его спине, пыталась вырваться из его стальной хватки. Но силы, словно вода сквозь пальцы, покидали её хрупкое тело. Мир перед глазами поплыл, рёв пламени и крики толпы слились в единый гул, а затем всё почернело. Она безмолвно растворилась в руках брата, проваливаясь в спасительную темноту. Очнулась она от резкой тряски. Она была уже не в руках Роланда, а в объятиях отца. Он держал её так крепко, словно боялся, что она рассыплется в прах. Маленькая Аврора увидела, как по его небритым щекам катятся слёзы — горькие, мужские, полные сокрушительной боли. — Аврора! Ты в порядке?! — его голос был не криком, а рваным, животным воплем. Он сжимал её ещё сильнее, когда заметил, что её детские глазки приоткрылись. И в этот миг она перестала быть просто его дочерью. Она стала живым напоминанием о ней. Осколком его разбитого сердца. Призраком его умершей жены, Ванессы. Она вздрогнула так резко, будто вместо горячей воды её окатило ледяным ужасом. Воспоминание отпустило, но оставило после себя ожог, выжженный на самой душе. Она вырвалась из его удушающих объятий и в тот же миг дала себе беззвучную, железную клятву: никогда больше. Горячая вода отныне была для неё не утешением, а преддверием того самого огня. Её движения стали рваными, лихорадочными. Она выбралась из ванны с такой поспешностью, словно само пламя гналось за ней по пятам, грозя вцепиться в мокрую кожу. Небрежно замотав тяжёлые от воды волосы в полотенце, она схватила одежду, оставленную Джо. Это был странный, почти жестокий контраст. Нежная майка молочного цвета с легкомысленными рюшками и короткие шорты казались насмешкой над её состоянием. Эта одежда была создана для беззаботности и летнего тепла, а не для тела, которое только что вновь пережило сожжение на костре. Железные браслеты на запястьях выглядели на фоне этой нежности особенно уродливо и чужеродно, как клеймо на лепестке цветка. Но выбора не было. Быстро натянув на себя эту чужую, неуместную лёгкость, она распахнула дверь и шагнула из облака пара, оставляя за спиной свой личный, маленький ад.

***

Тишина второго этажа была почти оглушительной. Проходя мимо пустых комнат, Аврора ощутила странное чувство заброшенности, будто за то время, что она провела в ванной, дом опустел, оставив её одну. Каждый её шаг по старой лестнице сопровождался протяжным, жалобным скрипом половиц, который казался предательским анонсом её появления. Внизу, в гостиной, она увидела его. Дин сидел на диване, погружённый в какой-то потрёпанный журнал, создавая вокруг себя непроницаемую ауру отчуждения. Из кухни доносились тихие, хозяйственные звуки — это был Бобби. Когда скрип последней ступеньки наконец затих, Винчестер оторвался от чтения. Его взгляд — быстрый, оценивающий, скользнул по ней с головы до ног и тут же вернулся к странице. Этот мимолётный взгляд был холоднее утреннего воздуха. Он не сказал ничего, но в нём читалось всё: она здесь чужая, объект под надзором, проблема, которую ещё предстоит решить. В лёгкой одежде Джо она чувствовала себя беззащитной, почти голой. Но дело было не только в открытых ногах и тонкой ткани майки. Она была обнажена перед ними своей сутью, своей уязвимостью, и эта нагота была куда страшнее физической. — А где все? — её голос прозвучал тихо и неуверенно, он почти растворился в запахе пыли и старых книг. — Джо с Роландом за продуктами поехали, — раздался из кухни громкий, прокуренный голос Бобби, прорезая напряжённую тишину. — Удивительно, как они сладили. А Сэм за ними присмотреть уехал. В его голосе не было враждебности, лишь констатация факта. — Хорошо, я тогда пойду… — пробормотала Аврора, уже разворачиваясь, чтобы сбежать обратно в подвал, в спасительное одиночество. — Да куда ты собралась? Иди садись за стол, не ела же ничего, — возразил старый охотник. Он появился в дверном проёме, держа в руках тарелку. Аврора замерла, удивлённая этим внезапным, грубоватым проявлением заботы. Она не думала, что эти люди видят в ней нечто большее, чем монстра, которого временно терпят под своей крышей. Послушно, словно ожидая подвоха, она села за большой кухонный стол, её спина была напряжена и пряма. — Ты прости меня за вчерашнее, — снова начал Бобби, не глядя на неё и возясь у плиты. — Ты должна понимать… я охотник, а ты… Он запнулся, слово «ведьма» повисло между ними, несказанное, но очевидное. — Ведьма, — закончила она за него, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, чтобы скрыть дрожь, пробежавшую по телу. — Я всё понимаю. Не стоит извиняться. Бобби наконец повернулся и посмотрел на неё по-настоящему. Он увидел не опасное существо, а зажатую, напуганную девушку, которая пытается казаться сильнее, чем есть. — Ты чего такая? Как струна натянута? Тебя эти двое запугали, что ли? — с искренним возмущением проворчал он. С этими словами он поставил перед ней тарелку с горячим сэндвичем, от которого шёл пар, и холодную, запотевшую бутылку пива. — Нет, просто… — она сделала судорожный вдох, собираясь с мыслями, и наконец подняла на него глаза. В лице старого охотника не было ни злобы, ни враждебности. Лишь глубокая, как колодец, усталость. — Я не знаю, как себя вести. Вы ведь мне не доверяете. — Не доверяю, — подтвердил Бобби без малейшего колебания. Скрипнув стулом, он сел напротив, и его прямой, честный взгляд был тяжелее любых обвинений. — Но я и не тиран. Ты всё ещё почти что человек, дитя. Да и Джо рассказала, как ты ей помогла. Для меня это кое-чего да стоит. Внутри Авроры что-то дрогнуло. Робкая, слабая искра надежды. Она медленно подняла руки, и тусклый свет кухни блеснул на железе. Отвратительные, холодные наручники. — Но недостаточно для того, чтобы я обходилась без этого? — вопрос прозвучал тише, чем она ожидала, почти как мольба. Бобби на мгновение отвёл взгляд, устремив его куда-то в сторону пыльного окна, словно ответ был написан на стекле. — Я подумаю, — наконец произнёс он, и это было больше, чем она смела ожидать. Он отхлебнул пива, и на этом разговор был окончен. Впервые с самого утра тугой узел страха в её животе начал понемногу развязываться. Она откусила кусок горячего сэндвича, и простой вкус хлеба и сыра показался ей чем-то невероятным. Затем её пальцы коснулись холодной, запотевшей бутылки пива. Она уже собралась её открыть, предвкушая горьковатый, освежающий вкус… Как вдруг бутылку вырвали из её рук. Движение было быстрым, бесшумным и окончательным. Это был Дин. Он стоял рядом, возникнув из ниоткуда, как тень, и его лицо было непроницаемой маской. Он поставил её пиво на стол, но уже вне пределов её досягаемости, словно отнимая у ребёнка опасную игрушку. Вспыхнувший в ней протест угас, так и не родившись. Она хотела возразить, встать, отстоять это маленькое право на глоток пива, но её сковал спокойный, хладнокровный взгляд Винчестера. В его зелёных глазах не было гнева — лишь холодное, как сталь, предупреждение, безмолвный приказ: «Не стоит». Ухватив бутылку, он так же бесшумно вернулся на диван и вновь воздвиг между ними невидимую стену из потрёпанного журнала. Хрупкое перемирие, едва зародившееся на этой кухне, рассыпалось в пыль. Тяжёлая, вязкая тишина заполнила пространство, и нарушал это гнетущее безмолвие лишь редкий, глухой кашель старого охотника. Она механически доела сэндвич, не чувствуя вкуса, и поднялась, чтобы вернуться в своё привычное убежище — подвал. Но голос Сингера остановил её у самого порога. — Пошли за мной, — это прозвучало не как просьба, а как тихий приказ. Заинтригованная, она последовала за ним. Он привёл её к высоким стеллажам, уставленным книгами — древними, разномастными томами в потрёпанных кожаных переплётах. Воздух здесь был пропитан старой бумагой и вековой пылью. Её взгляд скользил по корешкам, пока не зацепился за один из них. Название было не просто знакомым — оно отзывалось в её памяти призрачным, болезненным эхом. — Можно я возьму эту? — почти шёпотом спросила она, осторожно указывая пальцем на книгу, страницы которой, она знала, были испещрены расшифровками древних иероглифов и символов. — Конечно, — просто ответил Бобби. Аврора молча кивнула, принимая этот жест — не просто одолжение книги, а нечто большее. Знак доверия, каким бы крошечным он ни был. Прижимая тяжёлый том к груди, она быстро удалилась, скрываясь за дверью, ведущей в старый, пыльный подвал. Но на этот раз возвращение туда не ощущалось как наказание. Со странным, лихорадочным трепетом в душе она почти бегом спустилась по скрипучим ступеням. В своей комнате она с благоговением распахнула старый фолиант, над которым билась все эти дни, и положила рядом новую книгу. Её пальцы скользили по строчкам, сравнивая, сопоставляя. Сначала это была лишь смутная догадка, искра в темноте. Затем — уверенность, разгоравшаяся всё ярче. Неуловимый наклон букв, особая манера начертания крючков и завитушек… Всё встало на свои места. — О боги! — вырвалось у неё. Радостный, победный крик эхом отразился от каменных стен. Она подпрыгнула, не в силах сдержать восторг, который затопил её, смывая весь страх и напряжение утра. Дело было не в шифре. Дело было в зеркале. Рукопись была написана левшой. Она не шла по лестнице — она летела, вырвавшись из подвальной тьмы навстречу свету. Тяжёлый фолиант и рукопись были в её руках не просто книгами, а ключом, драгоценной, обретённой истиной. Она ворвалась в гостиную, как вихрь, нарушая застоявшуюся, напряжённую тишину. — Дин! Бобби! — её голос, звонкий и полный триумфа, заставил обоих мужчин резко поднять головы. В их взглядах смешались удивление и настороженность. — Я могу прочитать! — Что? — холодно отрезал Дин, медленно опуская журнал. Его скептицизм был почти осязаем, как стена холодного воздуха. — Книгу! — её радость была такой искренней и чистой, что на мгновение затмила всё недоверие в комнате. Не дожидаясь приглашения, она опустилась на пол, и древние тома с глухим стуком старой кожи легли на ковёр. Она устроилась среди них, создавая свой маленький островок знания посреди их мира из стали и пороха. Каскад её длинных, ещё влажных волос окутал плечи и спину, а тонкая бретелька майки соскользнула, открывая нежную линию ключицы и мягкую ложбинку груди. На долю секунды взгляд охотника изменился. Он невольно скользнул по изгибам её тела, по контрасту бледной кожи и тёмных волос, по её хрупкости, подчёркнутой этой случайной уязвимостью. Он увидел не ведьму и не проблему, а девушку, поглощённую своим открытием. Затем, словно одёрнув себя, он заставил себя посмотреть на пыльные страницы перед ней. Она сидела на полу, а он — на диване. Между ними лежала пропасть, но сейчас её соединял язык древних символов. — Смотрите, — начала она, и её тонкие пальцы затанцевали по строчкам. Лёгкая, победная улыбка всё ещё играла на её губах. Но по мере того, как она вчитывалась, переводя древние письмена, улыбка начала увядать. Она таяла, словно снег на раскалённых углях, сменяясь сначала недоумением, а затем — откровенным ужасом. — Substitutio contractuum, sanguis virginis, quarta absinthii et Duo Fragmenta Belemnitis, et da potum peccatoris… Латынь прозвучала в тишине комнаты как погребальный звон. — И что это значит? — тихо, почти шёпотом спросил Дин, видя, что её лицо стало бледным как пергамент, а в глазах застыл страх. Она подняла на него взгляд, и в нём больше не было радости — лишь тёмная бездна осознания. Её голос стал хрупким, ломким, лишённым всякой жизни. — Подменить контракт ты сможешь, залив кровью девственницы кувшин, да четвертью полыни, белемнита два куска бросив внутрь… Она замолчала, судорожно сглотнув. — …да дай выпить всё это грешнику. В полнолуние делай мой указ. — И это сработает? — Дин подался вперёд, его тело напряглось, как натянутая струна. В его голосе отчаянная надежда боролась с привычным цинизмом. — Я не знаю, — её ответ был выдохом, полным отчаяния. Победный блеск в глазах погас, уступив место панике. Она опустила взгляд обратно в книгу, её пальцы лихорадочно забегали по страницам, словно ища спасительную сноску, опровержение, что угодно, кроме этой ужасной правды. Но там не было ничего. Лишь призрачные пометки на полях, оставленные давно умершими ведьмами — какие-то даты, числа, имена. — Дин, это не рецепт пирога. — Голос Бобби прозвучал низко и весомо. Он медленно поднялся с дивана, и само его присутствие, казалось, заполнило комнату мудростью веков и горечью потерь. — За любую магию есть цена. Всегда. — Но это шанс! — бросил Дин, не отрывая взгляда от Авроры. — Шанс на что? — Бобби упёр руки в бока. — И где, по-твоему, ты достанешь кровь девственницы? В комнате повисла тишина, плотная и тяжёлая, как могильная плита. Она давила, заставляя воздух густеть. В этой тишине прозвучал её голос — тихий, почти неслышный, словно она боялась, что сами стены услышат её признание. — Один ингредиент… есть. Она медленно поднялась на ноги, прижимая фолиант к груди, будто это был щит, способный укрыть её от того, что сейчас произойдёт. Взгляд Дина изменился. Его удивление было мимолётным, как вспышка. Оно сменилось долгим, изучающим взглядом, который медленно прошёлся по ней сверху вниз, задерживаясь, оценивая. Это было не просто зрение; это было почти осязаемое прикосновение, цепкое и безжалостно любопытное. Она невольно отшатнулась, обнимая себя руками, словно пытаясь защититься от этого безмолвного вторжения. — Ты… никогда? — его вопрос был не столько удивлённым, сколько ошеломлённым. В нём смешались недоверие и что-то ещё, что-то более тёмное и сложное, что заставило её почувствовать себя расколотой на части и выставленной на всеобщее обозрение. Она не стала отвечать. Слова были не нужны. Его вопрос, его взгляд, который раздел её до самой души, — всё это было грубым вторжением, нарушением последней границы, что у неё оставалась. Не проронив ни звука, Аврора развернулась и просто ушла. Она не бежала — просто растворилась в сырых, спасительных тенях подвала, словно ища убежища в самой утробе старого дома, подальше от света и безжалостных зелёных глаз. Дверь в подвал тихо скрипнула и закрылась, оставив за собой гулкую, напряжённую тишину. — Балбес, — наконец прошипел Бобби. Его голос был низким, полным сдерживаемого гнева. — Совсем ума лишился? Она же девушка, болван! Рука старого охотника взметнулась в воздух, нацелившись на затылок Дина, но тот привычным, отточенным за годы тренировок движением уклонился, даже не оборачиваясь. — И ведьма, — бросил он через плечо, словно это одно слово оправдывало всё. Словно оно стирало её пол, её возраст, её унижение, превращая её из девушки в простую тактическую единицу. — И что с того?! — взорвался Бобби. Его терпение лопнуло. — Это, по-твоему, отменяет то, что у неё есть стыд? На этот раз рука охотника достигла цели. Звонкий шлепок нарушил тишину гостиной. Дин поморщился, но промолчал. — Никакого такта… — пробурчал Бобби себе под нос, качая головой. Тяжело ступая, старик развернулся и зашагал наверх, оставив Дина в одиночестве переваривать правду, которая оказалась куда более неудобной, чем любой демонический ритуал. Вечер Сумерки просачивались в старый дом, окрашивая пыльный воздух в оттенки индиго и свинца. Поднимаясь по скрипучим ступеням из подвала, Аврора повторяла про себя, как мантру: «Если он там, я останусь внизу». Но когда она приоткрыла дверь, её встретил не холодный взгляд Дина, а островок света и тепла из гостиной. Там, в уютном круге лампы, сидели Сэм и Джо, их голоса были тихими, а смех — лёгким. Увидев Аврору, Джо расплылась в ещё более широкой, искренней улыбке и поманила её рукой, приглашая присоединиться к их маленькому миру. — Привет, Сэм, — её голос прозвучал почти беззвучно, когда она осторожно присела рядом с охотницей. — Привет, — ответил Сэм. Его голос был ровным, спокойным, в нём не было ни капли враждебности — простое, человеческое приветствие. Аврора невольно подумала, что если бы на его месте был Дин, это простое слово было бы пропитано ядом и колкостью. Братья, но какие же разные, — пронеслось у неё в голове. Она сидела с ними, но чувствовала себя призраком, наблюдающим за чужой жизнью. Их тёплый вечерний разговор обволакивал, но не согревал её. Она была здесь лишней. Осторожно поднявшись, так тихо, чтобы не нарушить их гармонию, она выскользнула из комнаты. Её ухода никто не заметил. На вешалке у двери висела чья-то поношенная джинсовая куртка. Недолго думая, она накинула её на плечи, ощутив чужое, едва уловимое тепло. На крыльце ледяной воздух ночи тут же вцепился в оголённую кожу ног, покрывая её мурашками. Она зажгла последнюю сигарету — маленький ритуал прощания с тяжёлым днём. — Ты в моей куртке, — раздался сзади тихий, с хрипотцой голос. Её сердце на мгновение замерло. Она рефлекторно обернулась и увидела его. Дин стоял в дверном проёме, и его выразительные зелёные глаза под густыми ресницами смотрели на неё сверху вниз. В его взгляде не было злости, лишь спокойное наблюдение, которое заставляло сжиматься всё внутри. — Да, сейчас, — пробормотала она, неловко пытаясь стянуть с себя куртку и едва не обжигая пальцы тлеющим огоньком сигареты. — Не надо уже, — остановил он её. Движение было плавным, он подошёл ближе, и доска под его весом тихо скрипнула. Он сел рядом, на холодные ступени. — Ты и так почти голая вышла. Наступила пауза, наполненная лишь стрекотом сверчков. А потом он произнёс слово, которое казалось совершенно чужеродным в этом холодном воздухе. — Извини. Простое слово. От кого-то другого оно было бы пустым звуком, стёршейся монетой, которую бросают по привычке. Но от него, из уст человека, для которого извинение было равносильно признанию поражения, особенно перед тем, кого он считал монстром, — оно прозвучало оглушительно. Она посмотрела на его профиль, очерченный тусклым светом из окна. Она понимала, каких трудов ему это стоило. — Хорошо, — тихо ответила она. И этого было достаточно. В ответ на её простое принятие на его губах появилась тень улыбки — острой, красивой, такой, что, казалось, ею можно было бы вскрыть вены. — Знаешь, ты странная, — начал он, глядя куда-то во тьму. — Для ведьмы в тебе… нет ничего ведьминского. Он сделал паузу, словно прислушиваясь к собственным словам. — Может, это и к лучшему. Больше они не сказали ни слова. Тишина, которая опустилась на них, была уже не напряжённой и враждебной, а спокойной, почти уютной. Аврора медленно докуривала сигарету, и тонкая струйка дыма таяла в прохладном ночном воздухе, унося с собой остатки дневного напряжения.