Химия, химия, вся пиписька синия

      Аудитория четвёртого корпуса Пальметто была слишком светлой, слишком стерильной для того, чтобы в ней хотелось находиться. Скорее вызывала щекотливые ассоциации с моргом, а не местом, где должны по долгу находиться живые люди.             Люминесцентные лампы жужжали сверху, вышивая по потолку сетку белого шума — ровно настолько тихого, чтобы не раздражать, и ровно настолько постоянного, чтобы давить на виски.             Эндрю сидел в третьем ряду, у стены. Место выбрано не случайно — Эндрю в целом редко позволял себе перейти порог случайности: из угла проще наблюдать, сложнее подойти, а путь к двери самый короткий и эффективный.             Профессор Харпер — седой, сухой, с голосом, будто тот потребляет сигареты с рождения, неприятный, как наждачка на слух, — тем не менее объяснял всё понятно. На данный момент чертил на доске структуру процедуры досудебного расследования.             Стрелки, подпункты, корреляции между поведением подозреваемых и социальной средой.             Для большинства студентов это было слишком сложно, тем более для ничтожных двух часов лекции.             Для Эндрю — этого было достаточно. Даже слишком много.             Не потому что он слишком увлечён учёбой, внимая с обожанием каждому вдоху преподавателя и обязательно всё конспектируя. Боже, фу, нет.             Интереса у него хватало только на вещи, которые можно было разбить или использовать против кого-то. Иногда веселил и первый, и второй вариант — одновременно.             Вратарь Лисов просто быстро понимал. Быстро схватывал. И не тратил лишних сил. Таких, как он, называют, наверное, гениями или везунчиками. Он бы лишь пожал плечами и, как назло, выплюнул бы сокрушительно для чужой самооценки и зависти: «И что?».             Уголовное правосудие он выбрал по ряду неочевидных причин: здесь можно было быть функциональным.             Знания — инструмент.             Правила — границы.             Система — набор рычагов, которые можно изучить, чтобы обходить.             Он не хотел быть адвокатом или следователем. Он хотел знать — где проходят рамки, чтобы в свою пользу их незаметно сдвигать.             Чистый расчёт. Не зря ведь говорят: знание — свет, незнание — тьма.             На столе перед ним лежал собственный конспект, с вытянутыми линиями и резкими петельками, словно написанный наспех. Всё сугубо по делу, без лишней воды, с редкими терминами, которые он не смог запомнить сразу.             Потому уже на сороковой минуте небрежно отбросил ручку и стал бесцельно скользить взглядом по головам таких же серых сокурсников, что умудрялись между паузами чесать языками друг с другом.             Пальцы медленно постукивали по краю стола — ритм неровный, но почти незаметный со стороны.             Таблетки делали голову плотной, как ватный фильтр, и мир слегка проваливался на границах зрения, словно его погрузили под воду, из которой он пытался вглядеться в пугающую пустоту, что размывалась всякий раз, стоило уцепить чёткий образ.             Сонливость пришла не резко, а как зыбкое ощущение, будто кто-то нажал на невидимый выключатель — и вот тело начало медленно расслабляться вместе с разумом.             Лекция о профессиональной терминологии тянулась распутавшимся клубком пряжи — не теряя смысла, но теряя вес, становясь почти невесомой.             Харпер убаюкивающе продолжил:             — ...Криминологические модели поведения имеют корни в детском опыте...             И тут что-то хрустит внутри — не мысль, не память, а едва заметный внутренний щелчок. Как спусковой курок.             Эндрю моргнул заторможенно, веки становятся тяжелее. Голова сладостно клонится на ладонь, угол зрения смазывается окончательно.             Тепло. Слишком тепло. Нечестно. Почему именно в аудитории потянуло в сон?             Харпер усугубляет: серая речь стекается рекой, рисуя на доске причинно-следственные связи.             — ...и формируются в результате взаимодействия с окружением. Воспитание, социальный контекст, личные связи...             Личные связи. Слово, одновременно чужеродное и родное в его мире. Для тех, кто тянется к ним. И для тех, кто пытается от них отбрыкиваться.             Как же всё же противоречивы люди.             Эндрю на связи плевать — и всё равно чувствует, как кто-то тянет за забытую выбившуюся нить. Мягко, но ощутимо.             Он снова слышит другой голос.             Смеющийся.             Теплее, чем должен быть. От этого и вымораживает — словно надавили на старую мозоль, и всё равно чувствуешь какое-то щемящее чувство в горле.      

*****

Флешбек:

      Последние вечера в доме Спиров проходили странно спокойно, будто весь тот гнёт увёз с собой Дрейк. А дом выдохнул — сонно, протяжно, позволяя прочувствовать каждой клеткой души влияние приятной обрушившейся лени.             Этому способствовало и начало осени, уже пахнущее сыростью и противной слякотью, смешивающейся с гниением листьев.             За окнами даже сейчас моросил лёгкий дождь, телевизор в гостиной бормотал что-то о погоде, а на кухне Кэсс тихо звенела посудой, словно боялась нарушить хрупкое равновесие, выстраиваемое годами.             Лидия сидела за столом боком к окну — так, чтобы видеть дождь. Она всегда говорила, что легче думать, когда что-то движется рядом. Хотя Эндрю просто знал: ей нравится дождь.             Свет настольной лампы подсвечивал её волосы: в крашеных прядях не было и намёка на каштан — пшеница загоралась золотистыми бликами с тёплыми вспышками при каждом движении. Пучок был кривоват, но неудивительно — она всегда делала его небрежным, расслабленным, чтобы не давил, но и не мешал.             Перелистнув страницу учебника, пальцы левой руки скользнули по буквам, правая же еле уловимо размахивала карандашом, будто она дирижирует невидимым оркестром. На пальцах — следы грифельной пыли, на столе — хаос формул, некоторые уже успели подзабыться.             Она выглядела усталой, но умиротворённой. Не той выжженной усталостью, что появлялась при Дрейке, а мирной, домашней — той, что приходит после долгой работы и делится местом только с истинным компаньоном по несчастью.             По крайней мере, что-то эгоистичное в его глубинах хотело на это рассчитывать.             Эндрю устроился рядом не потому, что хотел, а потому, что Кэсс так сказала:             — Лидия поможет тебе разобраться, а я хоть поужинаю спокойно.             Просто отказаться было бы кощунством — после Дрейка, что собирался бросить учёбу в ВУЗе, приёмная мать капитально намучилась.             Но теперь, в тишине, он ловил себя на том, что не уходит. С Лид по-другому и не бывает. Не разворачивается. Не отодвигается стулом. Лишь чуть дёргает ногой в ритм дождю.             Понимает каждое слово с первого раза — от чего до тошноты скучно, и он мог бы закончить этот цирк, но остаётся.             Голова чуть склонена, взгляд цепляет карандаш в её руках, затем — её шевелюру. В свете лампы она кажется мягче, почти золотистой. Прядь вновь выбилась, и он ловит себя на мысли, что хотел бы её заправить, словно портит картину.             Сердце несчастно мурлычет — тук-тук. Дождь вторит ему любовно — кап-кап.             Смехотворная какофония, смешанная с её родным баритоном.             И где-то на периферии всей этой «музыки» — тягучее тепло её плеча.             — Вот смотри, — Лидия тянула стрелку к формуле, печально признавая поражение в борьбе с собственным почерком. — Если соединить медь и серу — получаем сульфид меди. Не правда ли, просто?             — Очень просто, — согласился он, так лениво, будто последние пять минут боролся с желанием познакомить кожу лица с таблицей Менделеева. — Правда, это я уже всё знаю, моя дорогая головная боль.             Спир младший мог бы не говорить этого. Но сказал — как всегда, из вредности.             Лидия закатила глаза, но уголки губ дрогнули слишком ярко.             Эндрю знал: ей нравилось, когда он огрызается. Это значило, что он жив. Что он рядом. Что он доверяет и всё в порядке.             — Очень смешно, — хмыкнула она. — Хочешь сказать, что я тут просиживаю штаны…             Он издал короткое «угу», даже не подняв головы.             — Тогда хочешь сказать, что я зря просиживаю штаны, а ты — вундеркинд, который просто терпит со снисхождением мои бесполезные нотации?             Воздух стал плотнее — от холода дождя, от лампы, от её дыхания рядом.             — Тогда, вундеркинд, — её палец остановился на формуле, а взгляд впился прямо в его лицо. — Почему реакция идёт при нагревании?             Его глаза дёрнулись вверх, встречаясь с её — немного уставшими, немного насмешливыми и несправедливо тёплыми, в которых он вязнет и вот-вот погибнет, даже не поняв причину смерти.      

       Может, придушить первой?

      На секунду Эндрю перестал быть Эндрю.             Бровь чуть дёрнулась — не раздражённо, а почти растерянно. Как будто она подловила его на чём-то криминальном и стремится это доказать, имея на руках улики.             Не на незнании — на ожидании, что ему поверят без проверки.             — Потому что... — начал он неспешно, растягивая слова, будто и вправду вспоминает. — При нагревании скорость реакции увеличивается. Движение частиц, энергия, столкновения.             — Ага, — Лидия тонко улыбнулась. — Молодец. Значит, всё-таки слушал.             Он хотел огрызнуться, что понял всё ещё в классе. Хотел сказать, что всё это элементарно, очевидно, почти скучно. Хотел — но промолчал.             Потому что в этот момент рука Лидии ненадолго коснулась его локтя — случайно или нет, необязательно знать.             И этого было достаточно, чтобы тепло опасно прокатилось под кожей, словно кто-то провёл линию огня.             Погода делала своё — голова тяжелела. Воздух становился мягче. А её голос — вульгарно близким.             Голова незаметно склонилась ближе, веки сами собой прикрылись.             Плечо Лидии — тёплое. Слишком тёплое для осени.             — Эй, — прошептала она, чуть склонив голову. — Не вздумай уснуть прямо за столом. Ты хоть и мелкий, но вряд ли я дотащу тебя до кровати.             Слишком поздно. Жалкая попытка.             Сонливость, что ходила вокруг арами, наконец присела рядом, как приручённый зверь, завурчала, баюкая.             Голова медленно, но неотвратимо наклонилась — и коснулась её плеча.             На секунду Лидия замерла. Не от испуга — от чего-то другого, глубокого, непроизнесённого.             Её пальцы, будто сами, нашли его макушку. Короткое движение. Тёплое. Нежелательное. Нежное.             — Засранец, — тише дождя. — Я же сказала…             Но не разбудила. Лишь посмотрела в окно, где стихия стала чуть милосерднее.      

*****

Нынешнее время:

      Аудитория возвращается рывком — лампы, шум, Харпер, монотонность. Стены уже не кажутся столь блеклыми.             Но тепло в левом плече остаётся тенью прошлого.             Эндрю не вздрагивает — но моргает чуть медленнее, будто память ещё трёт ему виски мягким пальцем.             Харпер что-то пишет о социальных связях, но Эндрю уже не слушает. Миньярд знает это наизусть.             Он знает — как формируются связи. И как они ломаются.             Знает, как их рвать и отпускать.             Но уйти от воспоминания о том, как чужая изящная рука коснулась его макушки и как прозвучало родное, лишённое злобы «засранец», — он не может.