Часть 9

      Площадь Фабиана была украшена для присяги новых оруженосцев, и уже заполнялась теми, кто планировал взять юношей к себе на службу на ближайшие три года. Ещё недавно Ричард чувствовал бы себя ужасно неуютно среди всей этой пестроты придворных камзолов и военных мундиров, но сейчас он испытывал лишь раздражение из-за пристального внимания к себе — любой, кто замечал его, считал своим долгом неприкрыто поглазеть на юношу.       — Господин Первый Маршал.       Ричард попытался скрыть, что возникшего на их пути аристократа ему очень хочется столкнуть с лестницы. Алва постоянно втолковывал ему, что не стоит так явно демонстрировать свои чувства: кто-нибудь вполне может попытаться воспользоваться этим, как ныне покойный Штанцлер.       Мысли о бывшем канцлере всегда приносили с собой странный клубок эмоций. Непременно вспоминалось письмо матери, в котором она называла его почти что убийцей и проклинала за мирное существование в доме Ворона. Но вслед за этим воспоминанием в памяти всегда воскрешались тепло камина, мягкость шкур и старая кэнналийская песня — тот самый вечер, когда он пришёл к Алве с кольцом Штанцлера.       Ричард много раз пытался представить другой выход из той ситуации, но все варианты оказывались глупыми и по большей части провальными. Он наломал бы дров, впутался бы в какую-нибудь неприятную историю, но ничего не смог решить. Но самое главное, он навсегда лишился бы доверия Алвы, а это почему-то казалось самым страшным. Ворон бы не лишил его денег и образования — выслал бы подальше, но позаботился, чтобы у Ричарда было всё и даже больше. Однако больше не было бы вечеров в кабинете маршала, не было бы поездки в Кэналлоа и всего того, что стало Ричарду так дорого. Было страшно признаться даже самому себе, но Ворон, кажется, подарил ему семью.       — Господин граф, — Алва чуть наклонил голову в знак приветствия, как того требовал этикет, и задержал на раздражающем аристократе вопросительный взгляд.       — Неужели вы наконец возьмёте себе оруженосца? — Граф не замедлил спросить то, что хотелось узнать всем собравшимся на площади. Почему Первый маршал принял такое решение именно сейчас и кто станет его первым оруженосцем? Связано ли это с его приёмным сыном? Тысяча и один вопрос крутились в головах собравшейся знати, предвкушающей бурные сплетни. Но Алва разочаровал их всего парой фраз:       — Зачем мне оруженосец? У меня есть сын, и я предпочту заниматься с ним, чем три года возиться с безразличным мне юнцом.       Ричарду одновременно захотелось прикрыть потеплевшее от слов Ворона лицо и по-детски показать графу язык, но он сдержался и от того, и от другого, и направился вслед за Алвой. Тот уже занял положенное ему по статусу место, и юноша, не раздумывая, встал рядом с ним: не за спиной, а рядом, лишь немного отступив назад, чтобы показать, что он вовсе не намерен прятаться в тени. Алва взглянул на него одобрительно, а его тонкие губы скривились в горделивой усмешке, которую он направил надоевшим ему аристократам.       Сама церемония прошла скоро, как тому и приписывал протокол. Ричард наблюдал за присягой друзей, отмечая, что те попали на службу именно к тем эрам, к которым и хотели. Он был искренне рад за них, но нисколько не жалел, что не разделил с ними учёбу. Возможно чуть позже он присоединится к ним на военной службе, но пока Ричард был вполне доволен своим местом рядом с Алвой и эгоистично не хотел ничего менять. Он ещё не вполне осознал счастье иметь тёплый, приветливый дом, чтобы рваться из него в армию.       — Ричард, вы можете пойти поздравить своих друзей, прежде чем они покинут площадь со своими эрами, — разрешил Ворон, когда церемония закончилась. Их по-прежнему окружали жадные до слухов люди, и юноша решился на маленькую вольность, желая не столько шокировать высшее общество, сколько заставить их хотя бы ненадолго прикусить свои злые языки.       — Gracias, padre, — поблагодарил он и, игнорируя шокированные взгляды, лёгкой походкой спустился к друзьям.