«Рождество двух змей и одной львицы»

Хогвартс в канун Рождества казался огромным ледяным дворцом, где эхо шагов разносилось по пустым коридорам громче обычного. Снег за окнами Великого зала превращал привычную суету в безмолвное кино, а свечи парили в воздухе с ленивой грацией, словно устав за год от бесконечной детской суеты. Теодор Нотт стоял у окна в гостиной Слизерина, наблюдая, как хлопья снега налипают на стекло. Он остался в школе не потому, что ему некуда было ехать — отец прислал короткое «как знаешь», — а потому, что тишина старого замка казалась ему единственным местом, где можно было перестать притворяться. — Ты так и будешь стоять там, гадая на снежинках? — раздался насмешливый голос из кресла у камина. Драко Малфой, развалившись в кожаном кресле, вертел в руках серебряный портсигар. Дома его ждали идеально накрытый стол и разговоры о возрождении чистоты крови, но он предпочёл этому холодную красоту пустого подземелья. Правду говоря, после всего, что случилось в прошлом году, даже собственный дом перестал быть убежищем. — Я думаю, — спокойно ответил Тео, не оборачиваясь. — Иногда это полезнее разговоров. Они провели так несколько дней: двое слизеринцев, которые слишком много знали друг о друге, чтобы врать, но слишком много пережили, чтобы быть откровенными. Их общение строилось на старых привычках и новых шрамах, которые оба предпочитали не обсуждать. Всё изменилось, когда в канун Рождества дверь их гостиной распахнулась от заклинания, которое явно не принадлежало ни одному из них. — Я знала, что вы здесь, — Гермиона Грейнджер стояла на пороге, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы по холодным коридорам, в простом свитере и джинсах. В руках она держала коробку с имбирным печеньем, которое, судя по запаху, испекла сама. Драко приподнял бровь. — Грейнджер, ты заблудилась? Гостиная Гриффиндора на другом конце замка. — Я знаю, где моя гостиная, Малфой. — Она вошла без приглашения, поставила коробку на стол и с вызовом посмотрела на обоих. — Просто подумала, что даже у двух закоренелых слизеринцев должно быть что-то кроме виски и взаимной меланхолии в рождественскую ночь. Тео наконец отвернулся от окна, и на его лице мелькнуло что-то вроде удивлённого интереса. — Ты пришла спасать нас от самих себя, Грейнджер? — Я пришла не дать вам превратиться в статуи. — Она принялась выкладывать угощение на стол. — В замке никого. МакГонагалл уехала к племяннице, Флитвик — в Швейцарию. Остались только мы, библиотекарь, который не вылезает из своего кабинета, и Пивз, который, кажется, устроил себе зимовку в Запретной секции. Драко усмехнулся, но его усмешка была лишена привычной язвительности. — И ты решила, что лучшее общество в рождественскую ночь — это бывшие Пожиратели смерти? — Я решила, — Гермиона посмотрела ему прямо в глаза, и её голос стал тише, — что рождество — не время для ярлыков. И если уж на то пошло, я тоже осталась одна. У родителей новый бизнес, и они в Австралии. Рону нужно было к семье. Гарри... у Гарри свои демоны. Тишина повисла в комнате, нарушаемая только треском огня. Тео первым нарушил молчание. — Тогда, думаю, нам нужно что-то покрепче печенья. Он достал из бара бутылку огневиски, и Гермиона, к удивлению обоих парней, не отказалась. Они устроились у камина, и первые полчаса говорили о нейтральном: о странных учебных программах, о том, как Снейп, даже став директором, умудряется пугать первокурсников одним взглядом, о том, что новый квиддичный состав Гриффиндора не вытягивает без Поттера. Но огневиски делало своё дело, развязывая языки и стирая границы. — Ты правда хотел это сделать? — спросила вдруг Гермиона, глядя на Драко. Её глаза в свете камина казались тёплыми, почти янтарными. — На башне. Ты правда хотел его убить? Драко долго молчал, глядя в огонь. Тео замер, не вмешиваясь, чувствуя, что сейчас происходит что-то важное. — Я хотел спасти свою семью, — наконец сказал Драко. Голос его звучал глухо, без привычной маски высокомерия. — А потом я понял, что не могу. Что бы я ни делал, я не могу. И это сломало меня сильнее, чем любое проклятие. — Но ты не сделал этого, — тихо сказала Гермиона. — В конце. — Потому что смотреть в глаза человека, которого ты должен убить, и видеть в них не страх, а жалость — это... — он запнулся, подбирая слово. — Это меняет всё. Тео поднял свой стакан. — За то, чтобы не стать тем, кем нас хотели сделать. Драко поднял свой, и после секундного колебания Гермиона присоединилась. Они выпили молча, и это молчание было тяжелее любых слов. Разговор перетекал из темных вод прошлого в более спокойные воды настоящего. Гермиона рассказывала о своих планах: она хотела не просто работать в Министерстве, а изменить систему, сделать так, чтобы ни один ребёнок больше не боялся своей крови так, как боялись они все. Драко говорил о том, как пытается переосмыслить всё, чему его учили с детства, и как это похоже на попытку переучить самого себя. Тео, всегда самый молчаливый, вдруг признался, что больше всего боится не темноты, а равнодушия — того, как легко люди закрывают глаза на чужую боль, если она не касается их лично. — Но ты не закрыл, — заметил Драко, глядя на друга. — Ты всегда видел. Всех нас. Тео только пожал плечами, но Гермиона заметила, как дрогнули уголки его губ. Они не заметили, как ночь перевалила за полночь. Огневиски закончился, свечи догорели, и только камин продолжал разбрасывать по комнате золотистые отсветы. Гермиона сидела на ковре, прислонившись спиной к креслу Тео, и её голова клонилась к его колену. Драко сполз с кресла и сидел рядом, почти касаясь плечом её плеча. — Знаешь, — пробормотала она, глядя на танцующие языки пламени, — я всегда думала, что вы оба — монстры. Нарисованные в моей голове. А вы просто... мальчики, которых вырастили неправильно. — А ты? — спросил Тео, и в его голосе появилась та интимная нотка, которая возникает только между людьми, снявшими все маски. — Кто вырастил тебя такой? — Книги, — усмехнулась она. — И родители, которые верили, что справедливость существует, если за неё бороться. — И ты борешься, — сказал Драко. — Даже сейчас. Даже с нами. — С вами? — Она повернула голову и оказалась так близко к его лицу, что могла разглядеть каждую веснушку на его бледной коже. — Я не борюсь с вами, Малфой. Я пытаюсь вас понять. Её дыхание пахло огневиски и имбирным печеньем. Драко смотрел на её губы, и его рука, словно сама по себе, поднялась, чтобы убрать выбившуюся прядь волос с её лица. — А если не поймёшь? — спросил он хрипло. — Тогда попробую снова. Тео наблюдал за ними с тихой отрешённостью, но когда Гермиона повернулась к нему, ища поддержки или ответа, он не отстранился. Её взгляд скользнул от одного к другому, и в этом взгляде было что-то первобытное — не благодарность, не жалость, а нечто гораздо более опасное. Понимание. — Вы оба, — медленно сказала она, — так привыкли, что вас ненавидят, что разучились верить, когда вас... принимают. — А ты принимаешь? — спросил Тео, и его голос потерял всю свою обычную невозмутимость. Она не ответила словами. Вместо этого она протянула руку и коснулась его щеки, потом повернулась к Драко и сделала то же самое. Её пальцы были тёплыми, и оба слизеринца замерли, как змеи, загипнотизированные её прикосновением. — Я принимаю, — прошептала она. — Не потому что я великодушная гриффиндорка. А потому что вы — единственные здесь, кто не притворяется. Поцелуй начался как эксперимент. Она поцеловала Драко первым — мягко, неуверенно, словно проверяя, не исчезнет ли он, как мираж. Он ответил так, словно боялся сломать её, и это было странно видеть от того, кто когда-то угрожал ей расправой. А потом она повернулась к Тео, и его поцелуй был другим — медленным, изучающим, с долгой паузой перед тем, как их губы встретились. Когда она отстранилась, её глаза блестели. — Я не знаю, что это, — сказала она, глядя на обоих. — Но я устала бояться того, что правильно. Драко и Тео переглянулись. В этом взгляде был целый разговор: о годах дружбы, о том, как они делили молчаливое бремя, о том, как война сделала их взрослыми слишком рано. И о том, что эта девушка, эта маглорожденная гриффиндорка с дикими волосами и непоколебимой верой в справедливость, сейчас предлагала им нечто такое, чего они не смели даже желать. Принятие. Без условий. Без прошлого. Тео первым нарушил молчание. — Тогда, может быть, — сказал он, и в его голосе проскользнула редкая улыбка, — стоит продолжить этот эксперимент? Гермиона рассмеялась — свободно, как не смела, наверное, уже давно. Драко потянулся к ней, и она позволила, а Тео пододвинулся ближе, и их руки переплелись на её плече. Камин тихо потрескивал, снег за окном продолжал свой вечный танец, а в гостиной Слизерина на ковре у огня три человека, которых война должна была сделать врагами, медленно и осторожно учились доверять друг другу. И когда первые лучи рождественского утра пробились сквозь толщу чёрного озера, заливая подземелье призрачным зелёным светом, они всё ещё были вместе — сбившиеся в клубок тёплых тел, укрытые одним пледом, беззащитные перед тем новым миром, который только начинали строить. Рождество двух змей и одной львицы оказалось самым странным праздником в истории Хогвартса. Но, возможно, именно таким оно и должно было быть.