Глава 12

Октябрь вступил в свои права — холодный и безжалостный, словно судья, выносящий приговор. «Ты проиграла», — казалось, шептало Гермионе все вокруг: листья, умирающие под дождем, дрожащее окно и глухой, неумолимый гром, будто само сердце мира билось ради ее поражения. Печаль медленно ползла по девушке, словно густой туман. Желтые листья кружились за окном и падали в черную воду ее заточения. Без них Гермиона, возможно, не заметила бы, что мир все еще жив — пусть медленно, но продолжает меняться. Для нее самой время будто остановилось. Оно стало вязким, тяжелым, как воздух перед бурей. Когда она жила на острове, время и вовсе перестало существовать: ни календаря, ни звона часов — лишь ветер, разбивающийся о каменные стены, и длинные тени, ползущие по полу. Теперь же, в поместье Малфоев, оно будто вернулось… только чтобы умереть снова. Дни в этом мрачном месте слипались в серое ничто, словно гниющая ткань времени, осыпающаяся под пальцами. Гермиона погружалась в вязкую, беспросветную тьму своих мыслей. И вот, на грани сна и пробуждения, что-то пронзило ее сознание — воспоминание, слишком острое, чтобы быть забытым. — Прошло больше года… нет, всего год… — прошептала она в пустоту комнаты. — С тех пор, как не стало Гарри и Рона. После трагедии, погрузившей магический мир во мрак, Гермиона мерила время одним годом, боясь считать дальше. Каждый месяц отдалял ее от того мгновения, когда она в последний раз видела рыжую макушку Рона в разгар битвы. С каждой мыслью о нем печаль углублялась, затягивая в темное море, где растворялась не только радость, но и память о былой жизни. — Год… И всего неделя с того дня, когда Малфой отхлестал Гермиону на глазах у всех. Раны на её спине до сих пор жгли так, будто это случилось только вчера — унизительно, жестоко, расчётливо. Он не просто причинил ей физическую боль — он показал всем, что власть над ней теперь принадлежит только ему. — Ляг на живот, — тихо попросил Забини. Гермиона уже сбилась со счета: сколько раз он говорил эти слова. Каждый раз она вздрагивала, потому что один и тот же жест мог означать заботу, а мог — боль и унижение. Как тогда, когда Малфой использовал ее подчинение ради собственной власти. Сердце девушки сжималось, а в груди холодело, словно память о его жестокости всегда жила где-то рядом, готовая ожить в любой момент. «Он всегда рядом», — подумала она. Слова, сказанные вслух, давно потеряли смысл и стали пустыми, как эхо чужого мира, к которому она уже не принадлежала. Забини замечал переменчивость Гермионы и пытался разрядить тишину, осторожно вторгаясь в ее личное пространство. Он следил за ее телом, но страшнее всего было наблюдать, как день за днем угасает ее душа. Дыхание давалось с трудом, шаги — словно через вязкую воду, а внутренний мир сжимался, оставляя лишь холодную оболочку того, кем она когда-то была. Все это разворачивалось в четырех стенах, в которых Гермиона не смыкала глаз. Каждое мгновение ее взгляд цеплялся за дверь: вот-вот Малфой войдет… вот-вот причинит новую боль. Тревога бродила по комнате, как холодный ветер, проникающий даже сквозь закрытые окна. Смех Беллатрисы, звучавший где-то вдали, словно царапал сознание и оставлял за собой ледяной след — напоминание о том, что свобода и безопасность здесь всего лишь иллюзия. Каждый новый звук из коридора заставлял Гермиону вздрагивать, будто за дверью уже стояли те, кто пришел закончить начатое. Но на самом деле никто не приходил, кроме Блейза и маленького эльфа. Их редкие визиты не приносили утешения, лишь подчеркивали хрупкость ее положения и неизбежность одиночества. Сегодня был как раз один из таких визитов. — Дела… обстоят не лучшим образом, — тихо произнес Забини, проводя палочкой над воспаленными ранами. Магический свет отражался в его усталых глазах. — Зелья для быстрого заживления здесь не сработают. Придется лежать и терпеть. Хотя, честно говоря… терпение — не твоя сильная сторона, да? Он не дождался ответа, Гермиона молчала. Ее взгляд застыл, устремленный куда-то за пределы комнаты, туда, где, казалось, мерцала тонкая трещина в самом мире — едва заметный выход из всего, что происходило. До которого она тщетно пыталась дотянуться. — Ну… — осторожно продолжил он. — Можно попробовать иначе. Блейз коснулся мешочка на груди, задержав дыхание, как перед исповедью. — Надеюсь, ты не разозлишься на меня потом. Колдомедик развязал узелок, и из мешочка высыпались прозрачные кристаллы. Они закружились в воздухе, мягко мерцая. — Один человек когда-то подарил мне их, — тихо продолжил он. — Сказал: если однажды решу разбиться, пусть у меня будет чем себя залатать. Забини замолчал. Тень воспоминания скользнула по лицу — не боль, а что-то древнее, старше самой боли. Потом добавил: — Это он открыл мне хрустальную магию. Магию, что слушается не приказов, а сердец. Светлых. Или хотя бы тех, что еще помнят, как быть светлыми. Его губы тронула виноватая улыбка. — Не уверен, что моя душа все еще такая. Но попробовать стоит. Он взмахнул палочкой, и кристаллы опустились на кожу Гермионы: одни растаяли, впитываясь в плоть, другие вспыхнули белым огнем. Резкая боль пришла мгновенно. Девушка стиснула зубы, дыхание сорвалось. — Тише, — произнес он мягко, но с той спокойной твердостью, в которой не осталось ни сомнения, ни жалости. — Свет всегда жжет сильнее тьмы. — Что это?.. — Гермиона очнулась, будто вынырнула из тяжелого сна. Блейз коротко выдохнул — облегченно, почти незаметно. Похоже, она не услышала его прежние слова, и это его устраивало. — Мое новое изобретение, — спокойно отозвался он, убирая палочку. — А теперь… тебе нужно съесть хлеб. А мне взять у тебя кровь. К ее удивлению, боль в спине действительно отступила. Не исчезла, а лишь стихла. На смену нестерпимой остроте пришла вязкая, глухая усталость — почти покой, которого она давно не знала. Гермиона нахмурилась, медленно поднялась на локтях и впервые за долгие дни смогла сесть. Мир слегка качнулся, воздух показался тяжелым, но это ощущение стало почти победой. Когда ступни коснулись холодного каменного пола, по телу пробежала дрожь — от прикосновения к жизни, которая, казалось, давно покинула ее. Забини наблюдал за ней молча, не отводя взгляда. Потом, ничего не говоря, протянул кусок хлеба. Запах был резким, неприятным — от него поднялась волна тошноты. — Ешь, — тихо сказал он и на мгновение замолчал, будто взвешивая, стоит ли продолжать. — Джинни… и остальные пленные… живут на одной похлебке. Так что хлеб, да еще с орехами, почти роскошь. — Как они? — спросила Гермиона, с трудом прожевывая сухой кусок. — Джинни, Стиви… остальные? Блейз едва заметно кивнул и достал тонкую серебряную палочку. Ее кончик холодно коснулся запястья девушки — почти ласково, но от этого не менее неприятно. — Живы, — коротко ответил он. — Пока. К счастью для них, Малфой за раз отыгрался на тебе. Он взглянул на пленницу, и в его глазах мелькнуло что-то между сожалением и усталостью. — Я уже говорил, — тихо добавил он, — у тебя нет ни капли инстинкта самосохранения. — Я не сдержалась, — прошептала Гермиона. — Научись, — перебил он резко, убирая палочку в чемоданчик. — Если хочешь выжить. И чтобы выжили они. От тебя многое зависит, Грейнджер. Ты — слишком заметная фигура, даже в плену. Его слова ударили по ней сильнее, чем любое страшное заклинание. Гермиона опустила взгляд на свои руки — кожа была пересушена, покрыта мелкими трещинами, и они расползались все выше, к плечам, словно это не кожа, а само тело трескалось под тяжестью его правды. «Как сдержаться, когда я буквально рвусь по швам?» И было ещё зеркало — то самое, что появлялось в ее снах. Оно размывало границы между настоящим и воспоминанием, заставляя сознание блуждать в тумане. Гермиона всматривалась в мутную, слегка дрожащую гладь, видела смутные отблески прошлого и каждый раз спрашивала себя: «Это было на самом деле… или я просто придумала?» Она не понимала, откуда берутся эти сомнения. Ведь помнила все ясно: как она с Гарри и Роном вырывались из Министерства, сжимая в своей руке медальон Амбридж и как сердце колотилось от страха и адреналина. Но в какой миг начала таять ее уверенность в собственных воспоминаниях? Когда реальность уступила место зыбкой тени памяти? Колдомедик ушел, оставив Гермиону наедине с этим вопросом. Она даже не заметила, как за ним закрылась дверь. Где-то глубоко внутри теплилась благодарность к Блейзу — хотя бы за то, что она смогла подняться на ноги. Пусть с трудом, но пройтись от одного конца комнаты Малфоя к другому стало для нее маленькой победой — напоминанием о том, что тело все еще подчиняется, даже если душа устала бороться. Сделав несколько шагов, она почувствовала, как тревога снова возвращается. Чтобы отвлечься, Гермиона осмотрела комнату: взгляд скользил по узким книжным стеллажам и столу, заваленному пергаментами. Беспорядок казался странно знакомым, почти уютным, как отголосок утраченной жизни. Но внутри что-то дрогнуло, словно сама память шептала: осторожно, здесь нет ничего безопасного. Подойдя ближе, она поняла, что тревогу вызвал не сам беспорядок. Листы пергамента на столе были небрежно разорваны, а некоторые — измяты и испачканы чернилами, словно кто-то в ярости хотел стереть даже следы написанного. Сердце Гермионы сжалось: в этих обрывках бумаги чувствовалось присутствие Малфоя — властное, разрушительное, как он сам. И все же, вопреки страху, любопытство взяло верх. Девушка провела пальцами по кускам пергамента, осторожно раздвигая их, словно прикосновение могло разбудить чью-то тень. Потом села за стол. Ожидание, что Драко может войти и застать ее за этим, на миг отступило, когда взгляд упал на одно-единственное слово, проступившее сквозь пятна чернил: «Мой». Для Гермионы этот клочок бумаги с единственным словом стал крошечным фрагментом мозаики, которую она когда-то любила собирать вместе с отцом. И именно здесь, посреди комнаты ее врага, в поисках хоть малейшего смысла, она внезапно ощутила странное, почти забытое чувство — ощущение контроля. — «Мой…» — пробормотала она, всматриваясь в кучу бумаги в поисках чего-то подходящего. — «Крылья?» Нет… — ее голос дрожал, хотя она пыталась казаться спокойной. — «Людьми?» … Нет, черт… — снова вслух, снова с отчаянием, перебирая неровные клочки, словно каждая крошка могла скрывать нужное слово. «Что это вообще было? Какой-то странный текст…» — подумала Гермиона, пытаясь прийти в себя. — «И он принадлежал Малфою… Что он скрывает?» — Мисс? — раздался тонкий голос рядом. — Мисс Гермиона, вы меня слышите? Девушка резко обернулась. Перед ней стояла Топси, сдержанно глядя на нее. — Хозяин велел вам одеться и выйти с ним на прогулку. — Хозяин… Малфой… велел, — прошептала она, возвращаясь в реальность, невольно смяв в руках клочки бумаги, которые еще недавно давали ей ощущение контроля. Гермиона кивнула и осторожно поднялась со стула. Топси помогла ей принять душ, и девушка была искренне благодарна маленькой эльфийке за эту помощь — так же, как и за то, что та аккуратно надела на нее очередное серое платье и мантию. «Мне и вам не удалось помочь, домовые эльфы. Вы остались рабами», — подумала Гермиона, и легкая тяжесть осела в груди. Ее взгляд не отрывался от Топси, аккуратно поправляющей подол платья. — Не надо, — тихо сказала Гермиона, почти себе под нос, с трудом улыбаясь. — И так красиво. — Мисс не нравится? — встревоженно спросила эльфийка, глаза ее блестели от искренней заботы. — Нет, что ты… — пробормотала Гермиона, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Топси прижала уши. — Мисс огорчена? — осторожно спросила она. — Топси не любит, когда мисс Гермиона грустит. Тогда и поместье тоже начинает грустить. Гермиона медленно присела на корточки, чтобы сравняться с ней по росту, и тихо спросила: — Что ты имеешь в виду? Поместье тоже начинает грустить? — Оно… рушится… Эльфийка не договорила. Она резво подбежала к окну, ухватилась маленькой рукой за тяжелую штору и отдернула ее. Гермиона вгляделась и заметила тонкие трещины, уходящие от пола вверх. Девушка коснулась их, и холод тут же пробрался до самых костей. — Свет в поместье гаснет, — прошептала Топси, будто боясь, что стены услышат. — Его больше нет. Света… Эльфийка заплакала так громко, что Гермиона уже хотела было успокоить ее, но Топси внезапно растворилась в воздухе, так и не дав ответа на ее вопросы. На миг девушка подумала, что, возможно, Топси со своим добрым сердцем и преданностью жестоким хозяевам переживает даже из-за самых малых неприятностей. Но что-то внутри все же не давало покоя — чувство, будто за этим плачем скрывается нечто большее, что невозможно объяснить простыми словами. «Малфои… поместье…» — размышляла Гермиона, осторожно выходя из комнаты. — «Света здесь больше нет… Или, может, у Топси он ассоциируется с кем-то? Нарцисса? Но теперь ведь в поместье новая хозяйка — Астория… Может, это какой-то предмет?» Девушка покачала головой. «Девочке тяжело из-за обстоятельств. Мне нужно как можно скорее выявить слабые места Малфоя — возможно, так я помогу и ей». С этим тяжелым пониманием она шла мимо портретов, чей оскорбительный лепет звучал глухо и пусто. «Дочь? Нет… я не стану использовать ребенка, даже несмотря на то, кем является его отец. Ни за что». Мысль еще не успела улечься, как реальность внезапно врезалась в Гермиону — прямо перед ней стоял Малфой. Он словно вырос из самой тьмы, материализовав все опасения, которые она так отчаянно пыталась оттолкнуть. Он стоял неподвижно — тень в полумраке коридора. Сердце Гермионы забилось быстрее. Внутренний голос настороженно шептал: каждый шаг рядом с ним — игра с опасностью. — Снова мечешься в своих мыслях, Грейнджер? — сухо произнес он. Его взгляд скользнул по ее лицу — цепкий, оценивающий, будто ищущий что-то, чего она сама не понимала. «Ты наверняка без раздумий убил бы меня, если бы узнал, о ком я думала секунду назад, Малфой». Драко стоял перед ней без шлема, все в той же черной форме. Гермиона видела его лицо, и все равно боялась. «Как можно одновременно бояться и… наблюдать?» Разум отчаянно пытался упорядочить хаос эмоций, но получалось плохо — особенно когда мысли о маленькой девочке сталкивались с тем, кто стоял перед ней, словно само воплощение опасности. — А ты снова без шлема, — выдавила она дрожащим голосом. Малфой не проявил ни малейшего удивления. Его короткий кивок в сторону был почти механическим — приказом без слов: следуй. — У меня нет цели прятать от тебя лицо, — произнес он спокойно. В его голосе не было ни угрозы, ни теплоты — лишь холодная констатация, ровный, безэмоциональный ритм. Гермиона всматривалась в его профиль. Все остальное — шепот портретов, боль в спине, усталость, тянущая вниз — теряло значение. Был только он, и эта пугающая тишина между ними, густая, как дыхание поместья. Когда-то, в школьные годы, она видела в этих чертах лишь запутавшегося мальчика. Теперь же рядом с ней шел мужчина, в глазах которого отражалось слишком многое: страх, боль, утрата — все то, что обычному человеку не вынести. И в этом странном сочетании — болезненно явная сила и едва уловимая хрупкость, не позволяющая отвернуться. Но и это было не все. Перед ней было лицо палача — того, кто скрывался за шлемом не из страха, а ради устрашения. И осознание этого пробирало Гермиону холодом: за тонкой уязвимостью скрывалась власть, способная причинить боль в любой момент. «Я не должна забывать об этом». Они вышли в знакомый сад — место, где сама жизнь, казалось, остановилась. В каждом засохшем кусте, в каждом сморщенном листе ощущалась тишина смерти — густая, вязкая, не отпускающая. Гермиона невольно представила, каким когда-то, возможно, был этот уголок — полным света и тепла. Теперь же он угас вместе с надеждой, оставив лишь мрачный отголосок прошлого. Она шла рядом с Малфоем, осторожно ступая по пересохшей земле, и казалось, что сама тьма обвила ее плечи. На миг ей и вправду показалось, что сад ожил: ветви дрожат, листья шепчут, будто вспоминая былую весну. Но этот призрачный проблеск жизни оказался обманом — ледяной кулак реальности вновь сжал грудь, и тьма, плотная и неумолимая, вернулась, лишая последней надежды. С каждым шагом Гермиона ощущала, как прошлое и настоящее переплетаются: сад, некогда райский уголок, теперь стал мрачным отражением ее страха и бессилия. И каждый шорох листа напоминал — жизнь здесь умерла давным-давно. — Нравится? — Что? — Смерть, — ответил Малфой, останавливаясь у засохшего куста. Его голос прозвучал мягко, почти шепотом. Гермиона сжала кулаки. «Я не хочу видеть ее», — пыталась она оттолкнуть это неприятное ощущение, но оно не уходило. Смерть всегда была для нее чем-то чуждым, холодным. А теперь дышала рядом — тихо, ощутимо, заполняя воздух густой тревогой. И все же, сквозь страх, пробилось странное любопытство: «Что видит слепой Малфой, чего не вижу я?». Драко снял перчатку. Пальцы скользнули по засохшему бутону розы — осторожно, почти благоговейно. Гермиона заметила: в этом жесте не было ни тени показной театральности. Он не просто прикасался к цветку — он словно слушал его дыхание. Внутри нее что-то звякнуло — тонко, как хрусталь. Чувство запретной мягкости в руках того, кто привык к жестокости, переплелось с ледяным страхом. «Как можно быть одновременно жестоким и внимательным?» Гермиона ловила каждый его жест, каждую паузу, каждое колебание взгляда. Страх и непостижимое притяжение сплелись в тонкий, болезненный узор, будто крошечные иглы касались души, заставляя ее одновременно отступать и тянуться к нему. К загадочному, опасному, непроницаемому Малфою. — Я не вижу ее глазами, — сказал Малфой. Его голос отозвался эхом в голове Гермионы. — Но слышу дыхание и шаги. Она здесь уже давно. Гермиона боялась нарушить тишину, боялась даже дышать. — Смерть повсюду, — добавил Драко. Его слова не звучали как угроза; скорее, как тихое признание. Гермиона всматривалась в его руку, покоящуюся на засохшем бутоне. На нее села крошечная, почти прозрачная тварь — комар, тихий гость из зыбкого мира. В детстве она отбивалась от таких насекомых, и рука привычно потянулась к нему… Но Малфой поднял другую, мягко остановив ее жест. — Не трогай… — сказал он тихо. — Возможно, это его последний день. В этих словах слышалась не только осторожность, но и редкая нежность. Девушка ощутила странное дрожание: в мире, где Малфой был палачом, эта мягкость казалась почти невозможной, пугающей своей реалистичностью. — Он такой же пожиратель чужой крови, как и я, — тихо пояснил Малфой, словно отвечая на ее молчаливые мысли. И в этом противоречии появилась тихая тревога: «Если он может чувствовать так, может быть, мир не так безнадежен?» — одновременно с холодным предупреждением: «Не доверяй. Даже красота может обжечь». — Надеюсь, я смог достаточно отвлечь тебя, — усмехнулся Малфой, медленно надевая перчатку, а затем аккуратно сорвал засохший бутон розы. — Блейз жаловался, что ты на грани окончательного ухода в себя, Грязнокровка. Гермиона ощутила, как внутри вспыхнул огонь — смесь злости и чего-то странного, почти тревожного, что ей было трудно определить. — Не оскорбляй меня, — сказала она, стараясь подавить отчаяние и раздражение, которые вызвали его слова. — И где же я оскорбил тебя? — в очередной раз усмехнулся Драко, делая шаг ближе, который для нее был одновременно угрозой и вызовом. — Ты употребил плохое слово в мой адрес. Малфой провел кончиком языка по верхней губе, будто пробуя на вкус дрожащий от неуверенности голос своей пленницы. В этом жесте сквозила хищная, опасная оценка — словно зверь измеряет силу жертвы. Даже в клетке, даже среди боли и унижения, она все еще была способна сопротивляться. И это сопротивление казалось одновременно бессмысленным и… притягательным. — Не бывает плохих или хороших слов, — его тихий, загадочный голос словно вплелся в ее сознание. — Есть слова, сказанные к месту, или наоборот. В нашем случае… я не ошибся. Гермиона отшатнулась, словно в нее врезался невидимый кулак. — Ты… — Я…? — прорычал он, ухмыляясь. — Тебе нечего сказать, Грейнджер? Ты всегда была ничтожна. Девушка нервно сжала невидимый для других хрустальный браслет. Она не понимала, зачем это нужно — просто знала, что нужно. — Именно поэтому у тебя не получилось спасти своих дорогих друзей, — продолжал давить Малфой. Его челюсть была напряжена, а голос хлестал, словно кнут, оставляя Гермиону без защиты. — Ну? Чего молчишь? Я снова не достоин слышать твой голос? — Мои глаза завязаны, — резко ответила Гермиона, стараясь звучать уверенно. — Я не могу судить о том, чего ты действительно достоин. «Поэтому пытаюсь понять тебя». — И все же я не позволю тебе их открыть. — Ты знаешь, гриффиндорцы никогда не спрашивают разрешения. Малфой резко выхватил палочку из мантии и приставил ее к шее Гермионы — попал с первого раза. — У меня ты спросишь. Или мы прервем прогулку и отправимся в нашу комнату, где ты снова ляжешь на живот? Ты этого хочешь? Последние три слова заставили Гермиону заметно дрожать — сильно. Малфой уловил это, и уголок его губ невольно дрогнул. — Ничтожна, — прошептал он это проклятое слово, а затем неожиданно крикнул так громко, что у Гермионы сжалось сердце и разболелась голова: — Пошла отсюда! Девушка осталась на месте, сделав лишь осторожный шаг назад. Она пыталась понять, что с Малфоем не так, что заставляет его вести себя столь непривычно, столь эмоционально… Внутри нее снова разгорелась тихая, но неумолимая борьба: страх за собственную жизнь сталкивался с жгучим любопытством, и ни одно чувство не могло взять верх. «Как мне достать тебя, Малфой?» — Что тебе непонятно, грязнокровка? — выпалил он. — Или ты хочешь, чтобы я изнасиловал тебя прямо здесь, в этом саду? Клянусь, если ты не уберешься отсюда, я именно это и сделаю! Слова Малфоя разрушили привычный барьер разума. Страх, который Гермиона пыталась сдерживать, вспыхнул внутри, словно сухая трава, мгновенно охваченная огнем. Бездумно, почти рефлекторно, она рванулась назад. Каждый шаг был одновременно бегством и борьбой с самой собой. Сердце стучало так, будто хотело вырваться из груди, а разум пытался найти логическое объяснение ощущению, противоречащему всему, что она знала. Страх переплетался с чем-то странным и болезненно знакомым — странной тягой и тревожным притяжением. Драко остался на месте, наблюдая, как ее силуэт удаляется. Его одновременно растерянный и жесткий взгляд пытался уловить каждый ее жест, каждый порыв. В сжатом кулаке он держал засохшую розу — символ контроля, который он навязал ей: страх, сопротивление и еще не проявившиеся мысли. Гермиона пыталась оттолкнуть эти мысли, но не могла игнорировать, как слова Малфоя — простые, но острые, словно лезвие — усиливали его власть над ней: над ее реакцией, над самой ее сущностью. И вместе с этим возникало нечто иное — горькая дрожь, чувство притяжения, которое невозможно было объяснить или отвергнуть, словно запретный магнит, тянущий к нему даже в страхе и сопротивлении. «Почему я позволяю ему так глубоко влиять на себя?» — думала она, глухо ругая себя за слабость. Ее сознание пыталось выстроить защиту, но что-то в глубине души подсказывало: простой контроль здесь не сработает. Гермиона изо всех сил цеплялась за рассудок, но понимала — Малфой умел вторгаться в глубины души. И тогда ее внутренний голос прошептал: «Нет… это я должна проникнуть вглубь него, заглянуть в самые скрытые уголки его души и раскрыть все его тайны и слабости». Внезапно руки Гермионы снова начали чесаться под рукавами платья, словно напоминая о страшной клятве, распространявшейся по всему телу. Каждое проявление слабости казалось угрозой, сигналом того, что даже малейшая демонстрация уязвимости могла дорого ей обойтись. Она оперлась спиной о странный памятник в виде ангела, пытаясь хоть как-то стабилизировать себя, и начала чесать руки через ткань, чтобы унять нестерпимый зуд. Боль охватывала все: спину, сердце, разум, душу. Каждый кусочек ее сущности горел, напоминая о том, сколько контроля у нее осталось. «Я была умом, Рон — жизнью, Гарри — волей. Я держала порядок и рациональность как щит. Но Малфой… каждый раз разрушает его. Врывается в мое спокойное небо, как молния, образовывая трещину, через которую прорывается тревога и страх». Девушка не заметила, как уснула. Легкий прохладный ветерок, гуляющий по саду, словно облегчил ее страдания, пригладил волосы и коснулся лица, заставив закрыть глаза. И ей казалось, что даже во сне он не покидал ее. Был рядом — не человек и не дух, а отблеск чего-то светлого, что давало силы и словно приказывало: поднимайся. Этот странный, ломкий шепот, звучавший одновременно изнутри и снаружи, стал громче: — Открой глаза. Смерть рядом. Гермиона очнулась резко, словно кто-то вырвал ее из сна за горло. Воздух оборвался в груди, спина впилась в холодный камень памятника, ладони дрожали. Мир вокруг застыл, и от этого страх стал гуще, плотнее, почти осязаемым. Перед ней сидело нечто.