Глава 15

Вера похожа на тень: долго держится рядом, а потом мгновенно исчезает. Иногда на годы, оставляя после себя лишь пустоту. А потом возвращается… другой. Сильной. Или слабой. Какая разница? Гермиона не могла ждать. Для нее время стало роскошью, которую она потеряла в тот миг, когда последняя искра внутри нее угасла. Ее тело пережило унижение, и никакая сила уже не могла вновь сделать его сильнее. А душа? Она висела над пропастью, держась за тонкую нить — ту, что когда-то выпала из волос Джинни и стала ее амулетом надежды, которую она больше не ощущала. «Нет… я верну ее… ей… обратно. Верну. Она должна быть там, где была. Все должно вернуться. Я знаю, я чувствую… я просто сделаю это. Обратно… обратно… обратно». Слова кружились в ее голове, обрывались, таяли, и вместе с ними будто рассыпалась и сама Гермиона. Она медленно погружалась в туманное бессознательное, где граница между болью и забвением растворялась, становясь чем-то одним, почти неизбежным. Тело отзывалось на этот внутренний хаос: резкий спазм внизу живота, нарастающее давление в черепе, и тонкий, хрупкий звук, словно по ее сознанию провели холодным лезвием. Невидимая рука оставляла едва ощутимые трещины, но неизбежные. Гермиона знала, что виновата сама. Безрассудная, слишком импульсивная, она будто намеренно толкала себя к образованию еще одной линии на коже. Это только ускоряло разрушение. Но была ли у нее хоть какая-то альтернатива? Человек в плену, словно камень, брошенный в бурное течение реки: внешне он будто бы движется сам, меняет направление, но каждая его траектория лишь иллюзия выбора. Он тяжелый и неподатливый, игрушка воды, которая швыряет его по своим законам, и в любой момент способна потянуть на самое дно, где уже невозможно отличить, что было его волей, а что — силой потока. Невозможно предугадать миг, когда появится кто-то, кто сочтет тебя достаточно редким или ценным, чтобы вытащить из воды и оставить себе, как трофей — случайно найденный, но жадно припрятанный. И тогда иллюзия выбора исчезает совсем, уступая место холодной уверенности: теперь ты принадлежишь ему. Драко Малфою. Он признал Гермиону не словами, а разрушительной клятвой, которая связала их прочнее любых цепей. Действовал словно ученик огранщика: осторожно, методично, слой за слоем снимая все лишнее, вытачивая из нее форму, точно соответствующую его тайному замыслу. У него был целый год, чтобы использовать ее, то ли как украшение на треснувшей короне его проблем, то ли как удобную заплатку на зияющей ране. А потом, когда роль будет сыграна, просто расколоть. Гермиона не могла позволить ему добраться глубже, вскрыть ее суть, заглянуть туда, где спрятано золото. Она была уверена: в ее памяти скрыто нечто слишком ценное — настолько, что ради этого кто-то однажды решился переписать ее воспоминания. «Мои воспоминания переписали, скрыв сокровище, которое я ношу в себе». Можно было бы спросить Джинни о событиях того года, когда искали крестражи. Хотя она находилась далеко, помогая миссис Уизли на площади Гриммо, все же должна была знать, как развивались события Но Гермиона не могла позволить себе этого: подставлять ни ее, ни себя было нельзя. «Неужели многие мне лгали?» Она мысленно покачала головой. «У них… у них не было выбора. Ни у Гарри… ни у Рона… Но, может быть… может быть, они и не знали… не знали всей правды…» Но что теперь вообще можно было назвать истиной — ответа на этот вопрос уже не существовало. «Я теперь ни в чем не уверена». Как только сомнение пустило корни, в глубине сознания что-то шевельнулось, словно мертвое вдруг вспомнило, как дышать. И Гермиона вновь увидела их — крошечные, холодно мерцающие огни, дрожавшие на самом краю темноты ее разума. Она уже встречала их в снах, но теперь все было иначе, они не просто звали ее вперед — они шептали, нашептывали, и их голоса сливались в гулкое, многоголосое эхо. «Свети… светись… Как ты там? Следуй за огнями… Они ведут к нам…» «Мир тонет, но я вижу свет… У воды нас ждет тайный след». Гермиона не понимала смысла этих строк, но шла. Несмотря на боль, пронзающую живот, несмотря на ощущение, что она идет по узкому канату над бездонной тьмой, она доверяла огням больше, чем собственному телу. «Свети, светись… Ты в конце пути. Скройся в ночи — Я жду тебя здесь, иди» Свет перед ней дрожал, словно живое сердце, и Гермиона ощущала: за ним скрывается нечто чуждое и древнее, слишком могущественное, чтобы быть забытым, словно сила, когда-то способная защитить ее. «Свети, светись… Идем сквозь тень. Тайные силы Хранят наш плен». Она протянула дрожащую руку. Пальцы коснулись огней, и в ту же секунду те вспыхнули, сорвались с места и закружились вокруг нее. Затем сплетенные огни превратились в пламя — живое, жадно расползающееся, поглощающее мрак и будто находящее в нем извращенное удовольствие. Оно росло, вытягивалось, захватывало пространство, не оставляя ни единого укрытия. Когда огненная волна подступила вплотную, страх сжал грудь Гермионы так, что сердце казалось готовым разорваться, пока она наблюдала, как пламя медленно, но неизбежно заполняет ее сознание. А впереди пряталось нечто куда страшнее, чем она готова была пережить. Тишина треснула криками, когда в огненных языках проступили силуэты людей. Они метались, хватались друг за друга, отчаянно пытаясь сбросить пламя, но тщетно. Движения становились все более хаотичными и беспомощными, а стихия, казалось, наслаждалась их муками, как древний демон, питающийся чужим страданием. «Стоп! Стоп… прекрати!» — крик вырвался из нее, но тут же утонул в леденящем гуле. В этой трещащей бездне, где не действовали привычные законы звука и смысла, Гермиона вдруг услышала собственный голос, растворенный в треске горящих тел: «Если бы ты мог… какие вещи ты бы изменил в своей жизни?» Эхо ее вопроса отозвалось странным смешком — нервным, надломленным, и далеким ржанием лошадей, словно звуки пробивались из глубины времени. До боли знакомый голос заставил ее сердце замереть: «Может быть… я бы перестал молчать. Наверное. Не знаю. Говорить… это одновременно просто и тяжело. Просто, потому что все, что я держал в себе столько лет, рвется наружу. Тяжело, потому что никто не хочет слышать. Оттого каждый звук моего голоса кажется лишенным смысла. И тогда я, некогда насмехавшийся над верой маглов в Бога, начинаю понимать: они видят в Нем того, кто способен выслушать в самую темную ночь. Быть может, настанет и для меня день, когда, сокрушенный судьбой, я осмелюсь обратиться к Нему». «Я тебя слышу», — сказала Гермиона. И тут же, сорвавшись, закричала: «Я правда слышу!». Волна внезапного отчаяния накрыла ее, смешавшись с тягучей тоской и острым желанием больше ничего не чувствовать. Она хотела очнуться, вырваться из этого места, где еще дрожали силуэты людей, а тяжелый запах горевшей плоти въедался в ноздри, оставляя след ужаса в каждом вдохе. «Если слышишь... тогда вернись». Гермиона снова позволила себе верить этому голосу, и в мгновение ее глаза широко раскрылись. — Я устал каждый раз возвращать тебя обратно, Грейнджер, — донесся до нее знакомый голос, словно сквозь толщу воды. — Но, к счастью для нас обоих, на пути к тому свету ты ужасно упряма. Спустя долю секунды туман перед ее глазами рассеялся, и перед ней проступило знакомое лицо. — Блейз?.. — хрипло выдавила она. — Он самый, — сдержанно улыбнувшись, откликнулся он. — Честно говоря, я был уверен, что ты проведешь в коме больше недели… но ты, как обычно, решила доказать обратное. Твоя выносливость... поражает. Гермиона попыталась сдвинуться с места, совсем чуть-чуть, но внезапный рывок пронзил ее тело болью так резко, что крик вырвался прежде, чем она успела его сдержать, разрезав тишину комнаты. — Веди себя спокойно, — простонал Блейз, осторожно укладывая ее обратно на подушку. — Напомню, если память подводит: одна совершенно обезумевшая особа наложила проклятие на твои придатки — на яичники и матку, если нужны детали. Мне пришлось удалить их, чтобы ты выжила. Так что, прошу, лежи смирно, если не хочешь снова начать умирать от потери крови. Слова ударили в нее холодом, словно по вискам провели острым лезвием. В памяти, как всполохи тусклого, больного света, всплывали обрывки: исступленные глаза, вывернутая злобой улыбка, шепот, от которого до сих пор стынет кожа: «Твои потомки — моя погибель». — Ты понимаешь, насколько все… серьезно? Тебе придется до конца жизни принимать специальные зелья. Это… своего рода гормональная терапия. Иначе организм просто перестанет справляться. Он говорил мягко, но каждое слово давило на нее, заставляя сердце сжиматься. — Одно радует, твоя спина в порядке... Она больше не слушала. Не могла. Мир вокруг казался ненастоящим, искривленным, будто накренившимся под тяжестью чужой жестокости. И в этой темной пустоте внутри Гермионы что-то треснуло — тихо и безвозвратно, оставляя после себя холодный простор для эмоций, которые раньше приходилось сдерживать. Впервые за все время плена она позволила обжигающей ненависти вспыхнуть полностью. До этого она старалась ее приглушать, почти машинально, потому что понимала: это чувство ничего не меняет, только истощает. Теперь ненависть заполнила все до краев. И она обрушила ее на Малфоя. Он снова стал центром ее эмоций — не потому, что был ближе других, а потому, что оставался единственным, кто ощущался реально в этом разорванном мире. Через Драко ее чувства находили выход: болезненный, шаткий, неправильный, но… настоящий. Для Гермионы он был опасностью, угрозой, живым напоминанием о том, что с ней сделали. Но именно он удерживал ее от провала в полную пустоту. Если ненависть была единственным, что держало ее в этом мире, Малфой становился точкой опоры, точкой, где сосредотачивалось это чувство. Эмоции всегда давали ей и силу, и слабость, и сейчас оставались единственным способом сохранить рассудок. Поэтому в те минуты, когда Забини не появлялся с очередной порцией зелий, притупляющих боль и отупляющих мысли, Гермиона почти не моргала, вцепившись взглядом в дверь. Она ждала Малфоя. Того, кто мог удержать ее внимание, а значит вернуть хоть какое‑то ощущение существования и контроля. Все остальное перестало иметь значение. Траурная процессия в честь смерти Люциуса Малфоя и победные выкрики Грэхэма о новых пленниках, а также бездействие Псаря — все это проходило мимо нее, как приглушенный гул чужого мира, к которому она больше не принадлежала. Гермиона ненавидела себя за мгновения слабости. За те редкие моменты, когда пыталась представить Малфоя жертвой. За то, что цеплялась за иллюзию опоры. За то, что позволяла себе верить, что еще может держаться. Ненависть стала ее дыханием. Ее мышцей. Ее единственным оружием. «Малфой ведет меня, и я не могу освободиться». — Если тебе интересно, с Джинни и остальными из твоего отряда все в порядке. Блейз отчаянно пытался привлечь внимание Гермионы, но ее взгляд был прочно прикован к двери. «Он всегда рядом». — Она постоянно спрашивает о тебе. Ну, знаешь… как там твое здоровье. Я не стал ей рассказывать о том, что случилось. Ей сейчас незачем переживать. Дела в лагере и так нестабильны, хоть поимка грязнокровок и идет успешно, — он усмехнулся. — Пока. «Рядом, чтобы добить, а не спасти. Все из‑за него. Из‑за него его отец… почти… (Стоп. Не думать. Не вспоминать.) Из‑за него его безумная тетка снова набросилась на меня. Снова. Всегда снова. Все из‑за него. Все. Из‑за него». — Грейнджер, очнись! «Где… где ты? Голос… который всегда… всегда приходил ко мне… когда было плохо… когда я не могла… когда все рушилось… Где ты? Я хочу слышать тебя. Ты нужен мне». Она уже готова была утонуть в собственных мыслях, когда в дверях внезапно появились Малфой с Максимусом. Увидев Драко, Гермиона сжала простынь так, что ее пальцы побелели. — Что происходит? — растерянно спросил Забини старшего колдомедика. — Мне необходимо провести осмотр грязнокровки, чтобы доложить Повелителю о ее состоянии, — как ни в чем не бывало ответил мужчина, ставя чемоданчик на тумбу у кровати. — И поэтому вы сорвались с Франции обратно в Англию? — Повелитель доверяет мне это дело. Других колдомедиков он привлекать не намерен. Я не собираюсь ставить под сомнение его решение. И тебе советую прекратить вопросы, Забини. Займись делом. Тем временем Малфой стоял у стены, и Гермиона видела только его. Ее взгляд давил на него, смешивая злость, ненависть и страх в едком напряжении. Сердце бешено колотилось, дыхание сбивалось, а воспоминания о том аду, который он устроил, терзали ее без пощады. «Ценное берегут. А Малфой… он сломался? Раз он хочет убить меня преждевременно? Он не желает вновь обрести голос и зрение?» — Мне нужно, чтобы вы разделись до пояса, — приказал Максимус, привлекая к себе внимание Гермионы, которая с трудом отвела взгляд от Драко. — Забини, помоги. Кукла снова угодила в неприятности; вряд ли справится сама. Ее резко передернуло от нового обращения, а еще сильнее от мысли, что она может оказаться полуголой в комнате с тремя мужчинами. Пусть один из них и был слеп, но все это слишком напоминало моменты, когда ее тело становилось объектом насилия. Она напряглась, стараясь не выдать дрожь. Блейз медленно подошел к кровати, словно опасаясь сделать лишнее движение. Его взгляд постоянно скользил к Малфою, который сначала казался отрешенным у стены, но в следующую секунду готов был доказать всем обратное: — Она не станет раздеваться, — отозвался голос Драко, резонируя в сознании всех присутствующих в этой комнате. Максимус слегка вскинул подбородок. — При всем уважении, слуга Лорда… — Грязнокровка. Раздеваться. Не будет. Это приказ. Старший колдомедик напрягся и втянул воздух. К счастью, Малфой не видел его лица. Но слепота не делала Глашатая беспомощным — он читал людей, проникал в их мысли. И Гермиона понимала это лучше всех. «Я тоже не умею прятать от него свои эмоции», — подумала она. — Тогда лягте и вытяните руки. Мне нужно их осмотреть. После проверю ваши воспоминания… — Этого тоже не будет, — резко перебил Малфой. — В ее голову могут проникать только я и Повелитель. Больше никто. Максимус изогнул губы в неприятной усмешке, беспомощно разведя руки в стороны, и пробормотал что-то невнятное. Скрип половиц. Малфой вдруг стал медленно надвигаться на колдомедика. На мгновение Гермионе показалось, что его глаза светятся — холодным, режущим светом, способным прожечь насквозь. Максимус инстинктивно отшатнулся, задевая коленом тумбу, и Малфой уловил его страх. Оскал, хищный и пугающий, растянулся на его лице; в нем смешались безумие, наслаждение властью и та самая безжалостная точность, от которой пробегали мурашки. И впервые Гермиона увидела в нем до боли знакомые черты — холод, безжалостность, обожженную власть… Все то, что напоминало ей его хозяина: Волан-де-Морта. — Вас что-то не устраивает, Максимус? По напряженному взгляду Блейза Гермиона поняла: он тоже слышит Малфоя в своей голове. «Глашатай хочет, чтобы каждый в этой комнате услышал его». — Н‑нет… — Беллатриса Лестрейндж недолго радовалась, — Малфой приблизился к мужчине. — Теперь она слепа. И чем вы от нее отличаетесь? Колдомедик, часть элиты, но нарушаете приказ, и никто не спасет вас. Вам доверили важную миссию: проверку грязнокровок во Франции… включая мою. И вы смеете мне перечить? — Ни в коем случае, слуга Лорда… Малфой усмехнулся — холодно, зло, без попыток скрыть раздражение. — Где «Примар»? «Примар?» Мужчина побледнел. Гермионе показалось, что он вот-вот рухнет в обморок. Она заметила, как Блейз дернулся, будто собираясь вмешаться, но вовремя сдержался. — Повелителю нужен «Примар», а вы и ваши коллеги до сих пор не нашли его. — Я не знаю, где он… — выдавил Максимус. — Так узнайте. Пока я еще спрашиваю. Максимус выглядел испуганным, но в глубине глаз его таилась ненависть. Гермиона видела это и ощущала одинаково остро: злость на Глашатая не уступала собственной. — Слушаюсь, слуга Лорда. Колдомедик схватил палочку, как только Драко отступил на шаг, и начал проверять руки Гермионы. Она тихо вздохнула с облегчением, когда палочка прошла сквозь браслет, который дал ей Псарь. — Я чувствую твой страх, Грязнокровка, — Малфой проник в ее сознание, словно холодный ветер сквозь закрытую дверь. — Научись владеть эмоциями. Его голос резанул внутреннее пространство так резко, что Гермиона почти физически ощутила укол злости. — Надеюсь, Малфой… ты умрешь медленно и мучительно, — произнесла она мысленно, с той тихой, но торжественной уверенностью, которой обладает человек, смирившийся с собственной ненавистью. — Не драматизируй. Сотни людей желают мне смерти ежедневно. Твое проклятие — всего лишь еще одна скучная строка в моем длинном списке. — Но мое желание… оно тяжелее всех остальных. — Не сомневаюсь, — ответил он холодно, с едва заметной усмешкой. — Однако тебе стоит определиться: это искреннее проклятие или просто красивое слово. Драко медленно обошел кровать, почти небрежно, словно растягивая удовольствие от каждого шага, пока Максимус осматривал порезы на ее руках, а Блейз помогал ему. Гермиона заметила, что его руки вновь скрыты за кожаными перчатками. На одной из них висела красная атласная лента. Больше ничто не нарушало строгую линию аристократических рук, но этот одинокий цвет словно шептал о тайне, которой ей не суждено было разгадать. — То ты ищешь во мне последнюю опору, стремясь удержаться над пропастью; то хочешь моей гибели. Как всегда, из крайности в крайность... Она уже хотела ответить, но Максимус опередил ее: — Порезы покрыли всю поверхность рук. Удивительно, что они не пошли дальше, на спину, например, — он осторожно приподнял тонкое плечо и откинул волосы, чтобы рассмотреть линию шеи. — В любом случае… опираясь на то, что мне известно о Клятве, вы уже должны видеть обрывки воспоминаний. Вы видите их? Было бесполезно лгать — Малфою открыты ее мысли. — Да, — коротко ответила она, а затем добавила: — Но я пока не могу понять их смысл. — Чем дальше порезы будут распространяться по вашему телу, тем отчетливее проявятся отрывки из вашего прошлого. — Я… не совсем понимаю, — призналась Гермиона, сдерживая дрожь в голосе. — Объясните, как это работает… подробнее. Прошу. Колдомедик бросил растерянный взгляд на Глашатая. Тот едва заметно кивнул, но достаточно убедительно, чтобы Максимус понял: говорить можно откровенно. Он резко взмахнул палочкой, и несколько полупрозрачных колец обвили тело Гермионы, почти прижавшись к коже. Она никогда не видела ничего подобного. Ненависть, что еще мгновение назад бурлила в ней, растворилась, уступив место болезненному, почти запретному любопытству. Знания всегда были ее слабостью, и сейчас это чувство пронзало сильнее страха. — Тело и магия образуют единый хрустальный сосуд, — начал Максимус, сделав короткую паузу. — Внутри него — «кольца возраста» — летопись жизни каждого волшебника. Он наклонился чуть ближе и едва коснулся кончиком палочки одного из колец, обвивавшего область головы: — Первое кольцо — момент прихода в этот мир. Плоть и кровь — фундамент, но именно сознание зажигает искру мышления, даря первые проблески самосознания. Максимус медленно скользнул палочкой по кольцам в районе шеи и груди: — Второе кольцо — детство, первые вспышки магии. В этот момент в магической ауре рождается жизненная сила, формирующая основу для третьего кольца, которое появляется, когда волшебник впервые направляет магию осознанно: не порывом страха или радости, а волевым усилием — первый настоящий шаг к силе, что станет его сутью. Эти кольца, охватывающие шею и грудь, символизируют связь между мыслью и сердцем, между зарождающимся сознанием и первыми эмоциями, которые наполняют магическую силу жизнью. Колдомедик задержал на ней взгляд — тяжелый, оценивающий, — и Гермиона почти физически ощутила вес его слов. Затем, не торопясь, он указал на следующее кольцо. — Четвертое кольцо — тонкое и хрупкое. Оно рождается в подростковом возрасте, когда магия начинает расходиться в стороны, и на нем отпечатываются первые страсти: любовь, отчаяние, ревность, одиночество. Для одних оно сияет мягким светом, для других — затуманено или изрезано темными прожилками. Расположенное в области живота, солнечного сплетения, оно символизирует эмоциональный центр и внутреннюю силу, отражая бурю чувств, впервые овладевших магом. Мужчина тяжело выдохнул, ладонь скользнула по лбу, словно пытаясь снять накопившееся напряжение. — Пятое кольцо приходит с взрослением и отражает гармонию между телом и магией, стабильность и зрелость. Находящееся в области бедер, оно символизирует физическую опору, устойчивость и контроль над жизненной энергией. С ним магия учится уравновешивать тело, а тело — сдерживать магию. У мудрых волшебников кольцо плотное, гладкое, почти ровное; у тех, чья жизнь полна борьбы — изрезано, отражая внутренние сражения и напряжение, накопленное годами. Гермиона вслушивалась, стараясь запомнить каждое слово, словно от этого зависела ее жизнь. Она всматривалась в доступные ее взгляду кольца и заметила, что самое нижнее было покрыто тонкими черными полосами. — Все эти кольца вместе образуют магическую ауру волшебника — хрустальную ауру, — сказал Максимус, указав пальцами на ее руки. — И именно ее разрушает стекло, искусственно созданная материя... — Достаточно, — Малфой прервал его резко. — Это все? «Нет, мне нужно больше», — мысленно протестовала Гермиона, но Драко не обращал внимания на ее мысленное сопротивление. — Да, не считая воспоминаний… — Я сам соберу их для Темного Лорда, — отрезал Малфой. — А теперь оставьте меня с Грязнокровкой наедине. Максимус, словно только и ждавший разрешения уйти, поспешно выскользнул из комнаты, не взглянув ни на кого. Когда дверь за ним закрылась, Гермиона с отчаянной надеждой перевела взгляд на младшего колдомедика: может быть, он останется и не оставит ее наедине с Малфоем? Но Блейз лишь коротко кивнул, подтверждая ее худшие опасения, и тоже вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Комната опустела, и тишина стала почти осязаемой. В этот момент Драко медленно, почти лениво опустился в кресло у ее кровати, закинул ногу на ногу и раскинул руки на подлокотниках, словно занимал не мебель, а весь воздух вокруг. И только тогда Гермиона заметила, как свет лег на его лицо: тени подчеркнули темные круги под глазами, скулы стали еще резче, почти болезненно острыми. Но даже это не лишало Малфоя уверенности, напротив, казалось, что усталость лишь делала его взгляд холоднее. — Итак, ты снова едва не угробила себя. Из-за упрямства. Хотя мы, казалось бы, договорились: я пользуюсь тобой; ты начинаешь думать головой, а потом уходишь жить к своим маглам. — Иди к черту, — выдохнула она, резко, почти срывающимся шепотом. Малфой улыбнулся — тонко, болезненно-злодейски, как будто именно эту трещину в ее голосе он и хотел услышать. — Сама виновата. Это, между прочим, единственная комната во всем поместье, где тебе гарантирована безопасность. Сидела бы тихо, и ничего бы не случилось. Но нет. Ты обязательно должна была высунуться и сыграть в благородную спасительницу. Он чуть наклонил голову. — Ну что ж… теперь наслаждайся тем, что сама себе устроила. — Твоя… обезумевшая тетка… угрожала снести весь дом к дьяволу! — вспыхнула Гермиона. Драко резко поднялся. Один шаг. Второй. И вот он уже у самой кромки кровати, нависает, заставляя Гермиону задрать голову вверх, чтобы удержать с ним зрительный контакт. — Малфой-мэнор так просто не разрушить, — процедил он. — А ты поверила первому же визгу. Конечно. Лишь бы броситься и спасать всех подряд. Он слегка склонился. — Только ты, Грейнджер, могла встать на защиту дома своего врага. — Мне… плевать… чей он, — ее голос дрогнул, дыхание сбилось, пальцы снова вцепились в простыни. — Если… если в нем растет ребенок… наследник… я не позволю оставить его без крыши. Даже если под ней живет зло… Она сглотнула. — В твоем лице. Глаза Драко зло сощурились. Он резко втянул воздух, будто подавляя что-то внутри, и в следующий миг его голова странно дернулась в сторону — слишком быстро и неестественно. — Заткнись. — Что…? Малфой зашипел и резко откинулся на другую сторону кровати. Гермиона не смела пошевелиться, казалось, даже воздух вокруг стал тяжелее. Она не решалась поднять взгляд на него: одно лишь его присутствие рядом будто отбрасывало ее назад, в те мгновения, когда контроль над собственным телом ускользал, когда она становилась пугающе уязвимой для чужих рук. «Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу…» Она закусила нижнюю губу, сдерживая слезы. «Ты думаешь, что тонка, что хрупка, Что трещины проглотят твой свет внутри...» — Хватит, — резко прервал ее Малфой. Но Гермиона не могла остановиться. Слова, которые вырывались из нее, словно давали ей сил. «Но я вижу: ты – огонь под стеклом, И ни один шторм не сможет тебя сломить». Неожиданно мужская рука легла на ее шею, заставив повернуть голову. Их взгляды столкнулись. Глаза Гермионы — стеклянные, пустые, словно отражение страха, который еще не успел уйти. У Малфоя — полные злобы, холодные и острые, будто лезвие, готовое рассечь все, что встретится на пути. Он сделал глубокий вдох, прежде чем снова проникнуть в ее сознание: — Ты даже не представляешь, — его голос сорвался на глухой, хищный шепот, вызывающий неприятную вибрацию в голове, — сколько сил мне стоит не сломать тебя здесь и сейчас. Он говорил почти спокойно, и именно в этом спокойствии слышалось что-то болезненно неживое. — Смотреть, как ты медленно осыпаешься… это хуже любого удара. Драко провел взглядом по ее лицу так, будто чертил по коже острием. — Я могу высушить тебя до трещин, а могу заставить распуститься. Но не обманывайся. Любая капля, любой вздох — только с моего разрешения. Даже увянуть ты можешь тогда, когда я позволю. Не раньше. Гермиона сжала его руку. Намеревалась сильно — получилось жалко. Хватка дрожала, но в этой дрожи все еще теплилось упрямство. Искра. Вызов. Повод его бесить. — Шесть лет в Хогвартсе, — протянул он, почти лениво, — я наблюдал за тобой куда внимательнее, чем ты думаешь. И знаю, что тобой движет. Его губы дернулись — не улыбка, а обещание чего-то скверного. — Ты хочешь вытащить Уизли. И остальных. Это твоя последняя мнимая цель, Грейнджер. Последняя палка, за которую цепляешься, чтобы не утонуть. Малфой наклонился так близко, что ее дыхание сбилось. — Но скажи… — он чуть приподнял ее подбородок пальцами, — ты никогда не думала, почему я вообще оставил Джинни Уизли в живых? «Чтобы манипулировать мной». Гермионе казалось, что ее мозг превратился в вязкую кашу. Словно Малфой выдыхал в воздух что‑то туманное, размывающее ее волю и лишающее опоры — абсурд, разумеется, но ощущение прилипало к коже, не отпуская. — Даже мертвая роза ищет землю, чтобы обрести опору. Но если земля гнилая, корни сгниют вместе с ней. «Ты и есть эта гнилая земля». Гермиона подняла взгляд, в нем уже были не страх и потерянность, а голая, обжигающая ненависть. — Гори, Малфой, — выдохнула она. — Гори в пламени того, что я к тебе чувствую. — Уже расправил крылья. Она уже хотела отплатить колкостью, на которую еще хватало сил, но Малфой внезапно поднялся с кровати. Из складок мантии он достал палочку, и одним взмахом наколдовал деревянную трость в другой руке. — Вставай. Гермиона опешила, не зная, как реагировать. — Поднимайся, — повторил он, бросив трость на кровать. — Я долго ждать не собираюсь. Она сжала губы, растерянная: Забини строго запретил ей вставать с кровати без крайней необходимости, и то на минимальное расстояние. «Малфою плевать, что мне удалили детородные органы». — Я жду, — повторил он, холодно фиксируя взгляд на ней. Скрепя зубы, Гермиона попыталась приподнять спину, но силы быстро иссякли, и она откинулась назад, громко застонав. — Не хочу слышать твой голос, — прошипел Драко в ее голове. — Твои жалостливые нотки отвратительны. Не желая показывать слабость, Гермиона снова осторожно попыталась подняться. Но боль оказалась сильнее: Гермиона резко дернулась, потеряла равновесие и рухнула на пол, громко вскрикнув и инстинктивно прижав руки к животу. Она зарыдала в пол, всей душой желая провалиться сквозь него. Когда краем глаза заметила перед собой носки черных ботинок, подняла взгляд и встретилась с глазами Малфоя. — Акцио. Трость мгновенно оказалась в его руках. — Поднимайся. Или тебе нравится стоять на коленях перед своим врагом? Гермиона оперлась руками о холодный пол, пока Малфой рядом бездействовал. Девушку раздражало равнодушие того, кто должен ценить ее. Ведь она способна исцелить его. «Возможно, именно этим бездействием он ломает меня, чтобы добиться желаемого». Эта мысль, колючая и болезненная, заставила подняться сначала на дрожащие колени, а затем на ноги. Но едва спина распрямилась, как тело предало: ноги подкосились, и руки крепко вцепились в трость, удерживаемую Малфоем. — Долго, — только сказал он, затем резко развернулся к двери. — За мной. Держа одну руку на животе, другую на трости, Гермиона поковыляла за Глашатаем, значительно отставая. Он терпеливо останавливался, молча ожидая, позволяя идти в собственном темпе. «Лучше бы он просто убил меня». На лестнице подол ее платья предательски зацепился, и Гермиона рухнула, громко вскрикнув. Слезы тут же хлынули по щекам. — Даже я, будучи полностью слепым, обращался с тростью умелее. Гермиона молчала, не в силах подобрать слова. Любая попытка речи грозила открыть дверь к слезам, которые она отчаянно пыталась сдерживать. Опираясь на трость, она поднялась. Тело протестовало, дыхание рвалось короткими порывами, отражая не только боль, но и страх — перед собой и тем, кто наблюдал за каждым ее шагом. — Ты плохо владеешь своим временным стеблем, — холодно бросил Малфой, не замедляя шага. — Зачем все это? — Гермиона остановила его одним вопросом, едва сдерживая дрожь. — Еще одна пытка, чтобы сломать меня? Лучше бы ты просто продолжал… — Насиловать тебя? — его голос был ровным, лишенным эмоций. — В этом пока нет необходимости. Он не обернулся. Его шаги звучали ровно, словно метроном, измеряющий ее страх. — И делать тебя слабой тоже не надо. Ты уже таковой являешься. «В этом пока нет необходимости…» Слова сжали ее грудь, как ледяные пальцы. Сопротивляться было невозможно — слишком глубоко они проникли. Едва уловив смысл, Гермиона почувствовала, как проваливается в бездну отчаяния, куда уже никто не протянет руку. Ненависть, которая еще недавно давала ей силу, растаяла, оставив только хрупкую, голую слабость. В один миг ей захотелось рухнуть на пол и больше никогда не вставать, но она продолжала держаться за свой временный стебель и идти за своим надзирателем, даже если каждый шаг разрывал ее изнутри. Они шли еще пару минут, пока не подошли к двери, за которой скрывался кабинет. Почти каждый угол комнаты был забит зеркалами разных размеров, отражавшими бесчисленные образы, все сходившиеся в одну точку — в Малфоя, стоявшего в центре. Теперь на Гермиону смотрели сразу несколько его отражений — одинаково бесстрастных и внимательных. Но одно, искаженное трещинами разбитого стекла, выглядело особенно жутко: будто это был не Драко, а что‑то, что носит его лицо, но давно перестало быть человеком. На миг ей даже почудилось, как было бы красиво — почти поэтично — схватить один из острых осколков и вонзить его Малфою в шею. Почувствовать, как горячая кровь брызнет на пальцы. Как он глухо захлебнется собственным воздухом. Как исчезнет этот взгляд, который разрезает ее изнутри. Но она даже пальцем пошевелить не могла. Сил не осталось — Драко позаботился об этом заранее. Он хотел, чтобы она вошла в его логово беззащитной. — Не отворачивайся. Гермиона медленно подняла глаза и встретилась с настоящим Малфоем. — Смотри на меня, — его голос опустился до низкого, угрожающего шепота. — Только. На. Меня. Он подошел так близко, что тень его фигуры накрыла ее, как крышка над ямой. — Я собираюсь надолго остаться в твоей голове. — Что ты имеешь в виду? Малфой лениво усмехнулся, играя палочкой, как ножом. — Помнишь ли ты, как в прошлый раз я вторгся в глубины твоего сознания? Боль тогда была лишь слабым предвестником того, что грядет. В этот раз все будет глубже, мучительнее. Но не бойся: после я дам тебе зелье, чтобы ты не сломалась преждевременно. Его серые глаза сверкнули голодом, нетерпением, живым, опасным огнем. — Я слеп и лишен того зрения, каким пользуются другие легилименты. И потому… — грациозным, но властным движением он усадил Гермиону в кресло. Его колено уверенно скользнуло между ее ног. — …шагаю по тропам памяти других, ведомый их собственным взором. Драко тихо усмехнулся; в этом смехе слышался едкий привкус горечи. — Мир смеется надо мной. Я вынужден проживать чужие судьбы вместо своей собственной. Каков подлец… Он наклонился так низко, что его дыхание коснулось ее губ, едва обжигая. — И все же ты будешь видеть меня рядом, — продолжил он, — в виде иллюзии, призванной удержать нас обоих от безумия. Гермиона застыла, дыхание оборвалось, мышцы напряглись, кожа вспыхнула от внезапного осознания, что она полностью зависит от его воли. — Твое сознание — мой путеводитель по неизведанным граням твоего мира, в котором слишком много пустот и темных провалов. И меня особенно интересуют те, что ты отчаянно пытаешься скрыть. Сердце Гермионы рванулось в грудной клетке. Воспоминания о Псаре вспыхнули перед глазами, как ожог. Страх сомкнулся внутри нее мгновенно, остро, будто хищник захлопнул пасть. Она даже вдохнуть не успела. — Легилименс. Мир взорвался тьмой, и единственное, что она успела сделать — судорожно сжать браслет на запястье. Сжать так, словно могла защитить того, кто носил его раньше. Сжать и умолять, чтобы он не попал в руки Малфоя.