Глава 17

Человека ломает не сама война — его крушит существование на грани выживания. Неважно, кем он был в этом кровавом хаосе: тем, кто шел напролом, или тем, кто в отчаянии возводил шаткую крепость из собственных страхов. Из этого огня никто не выходит прежним. Будучи дочерью маглов, Гермиона однажды столкнулась с самым острым отчаянием в своей жизни. Молодой мужчина, живший по соседству с Грейнджерами, вернулся с горячей точки с двумя протезами вместо ног. Однажды, когда он спустился в подвал своего дома, протезы сломались, и он остался там, внизу, беспомощный, без средств связи. Если бы не внимательность родителей Гермионы, которые заметили, что сосед так и не вышел на лужайку, последствия могли быть трагическими. «Неравнодушие может спасти чью-то жизнь». А была ли Гермиона достаточно внимательна к Гарри и Рону? Сделала ли все, что могла, чтобы помочь им? В ее ложных воспоминаниях — да. Но доверять им она больше не могла. Новым она боялась открыться, хотя все равно продолжала наблюдать за ними, подпитываясь любопытством. Во сне, тянущемся, как вязкий плен, Гермиона снова увидела Гарри. Изумрудный свет его глаз медленно гас, словно кто-то по капле вытягивал из них жизнь. «Остановись», — зачем-то просила она его. Возможно, потому что слишком хорошо знала, к чему приводит упрямое презрение к пределам: ее лучший друг всегда бросался в самую гущу, искренне веря, что смелость способна отменить границы возможного. И все же Гарри не исчез. Он остался рядом — в плотной, давящей тьме, которая казалась почти живой, нависая над ними обоими. — Мне так жаль, Гермиона. — О чем тебе жаль? Собственный голос прозвучал неестественно, будто само сновидение подтачивало способность мыслить здраво, вновь вытаскивая на поверхность то, что должно остаться утрачено. «Нет. Я не должна это слышать. Я не должна вспоминать». Но разум не желал подчиняться. Тьму разорвал ночной небосвод; проступили очертания дома на площади Гриммо, его крыша, и лицо Гарри, обращенное прямо к Гермионе. — За шесть лет в Хогвартсе я не раз ловил себя на том, что мысленно превращал нас, учеников, в сад. Не идеальный, скорее пестрый: с колючими зарослями, скромными полевыми травами и теми цветами, за которыми ухаживают особенно тщательно. Тетя Петунья любила такие… разве что, не считая моей матери. Гарри усмехнулся и поднял взгляд к небу. — Одних оставляют расти как хотят. Других подрезают, формуют, выставляют. Мы, гриффиндорцы… витрина. А я — ее главный экспонат. — Зачем ты все это говоришь мне? — голос Гермионы с трудом удерживал дрожь. — Интерес к чему-то пропадает, когда уже нечего разглядывать. — Всегда найдут, на что смотреть. — Мне будет уже все равно. Он наконец посмотрел на нее. — И за это — прости меня. Последним, что вспыхнуло перед глазами, стало движение его руки: Гарри вытащил палочку и без колебаний упер ее в ее живот. И в тот же миг все оборвалось. Гермиона вырвалась из сна, будто из-под воды, жадно хватая воздух. Сердце колотилось так, словно пыталось пробить ребра. Она прижала ладонь к груди и еще долго лежала неподвижно, собирая себя по частям, пока реальность медленно возвращала очертания. Короткий обрывок сна снова и снова прокручивался в памяти, будто предупреждение, пришедшее без приглашения. «Гарри направил на меня палочку. Почему? И что на самом деле скрывалось за его словами?» Она покачала головой. «Нет. Я не должна искать ответы. Мне не следует даже думать об этом». Но мысли продолжали натужно врываться в сознание, ломая любую попытку контроля: «Мой лучший друг направил на меня оружие». От размышлений ее отвлекло ощущение грубости под пальцами. Свежие трещины напомнили о себе, как и события вчерашнего вечера. «Неужели он все еще там, за дверью?» Она осторожно спустила ноги с кровати и, прихрамывая, направилась к месту, которое, по ее внутреннему ощущению, обещало облегчение. Но надежда растаяла мгновенно: маленькая ванная была пуста — ни капли крови, ни малейшего следа присутствия кого-либо. «Нет… может, кто-то убрал его тело…» Гермиона усмехнулась собственным мыслям, тут же ругая себя за наивность: — Глупая… Малфой жив. И это он… уложил меня в кровать. «Нет… нет… нет… надо убедиться… самой… Я была так близка...» Оттолкнувшись от двери, она шагнула к выходу из шатра. Яркий свет, исходящий не от солнца, а от птицы, что сидела рядом со Стивом, мгновенно привлек ее внимание. — Нет… Реакция опередила разум. Тело уже знало, что делать, — броситься вперед, закрыть, защитить, даже если цена снова окажется слишком высокой. Гермиона давно заметила за собой эту пугающую черту: анализ угрозы исчез, и вся жизнь превратилась в непрерывное существование внутри нее. Она решительно рванула вперед, готовая защитить Стива от «зорких глаз» Малфоя. Мальчик заметил ее и испуганно вскочил, закрывая птицу рукой. — Ты чего?! — Отойди от нее! — выкрикнула Гермиона. Птица резко взмахнула крыльями, словно сама пыталась защититься. «Посмотри на себя», — мелькнуло с горечью. — «Ты кричишь на ребенка в месте, где должна его поддерживать». — Люмин не причинит вреда, — поспешно сказал он. — Ты ошибаешься. Она уже открыла рот, чтобы продолжить — объяснить, доказать, убедить, — но внезапно остановилась. Слова рассыпались, будто наткнулись на что-то хрупкое. «Я реагирую так не потому, что он опасен», — поняла она с запоздалым, болезненным стыдом. — «А потому, что больше не верю в безвредность чего бы то ни было». И это пугало ее куда сильнее самой птицы. — Гермиона, — Джинни появилась рядом внезапно и молча накинула ей на плечи мантию. — Во-первых, не кричи. Ты и так уже привлекла слишком много внимания патрулирующих Пожирателей. Если бы Малфой вчера при всех не заявил, кому ты принадлежишь, тебя бы давно «поставили на место». Она замолчала, взгляд ее скользнул по Гермионе, задержался дольше, чем следовало. Лицо младшей Уизли напряглось. — А во-вторых… прикройся. От твоего платья почти ничего не осталось, — последние слова прозвучали глухо, сдержанно. — Мерлин, Гермиона… что он с тобой сделал? — Нетрудно догадаться, — прошипела она и тут же осеклась, не поднимая глаз. — Прости… Я просто… не в себе. Увидела его птицу рядом со Стивом и испугалась. — Посмотри на меня. Гермиона подняла взгляд не сразу, будто опасалась того, что увидит. Джинни выглядела лучше, чем вчера: одетая, обутая, с теми же нарисованными бровями и мягкой, почти обманчивой улыбкой, словно вокруг не было лагеря, Пожирателей и постоянного ощущения угрозы. — Все в порядке. Это Люмин. Да, он принадлежит Малфою, но он нас не тронет. — Откуда такая уверенность? Джинни посмотрела на птицу, задержала взгляд, словно прислушиваясь к чему-то своему, и только потом ответила: — Его прошлый хозяин был добрым человеком. Думаю, поэтому Люмин и сам тянется к людям. Перестань, Герм, животным можно доверять. К тому же он так устал… Малфой каждые три месяца куда-то его отправляет. Скоро он снова нас покинет. Гермиона непроизвольно сжала пальцы в кулаки. «У Малфоя слишком много секретов. Зачем ему куда-то направлять птицу?» — Нам нужно зайти шатер. Не стоит задерживаться, — тихо сказала Джинни, протягивая Стиву руку. — Новенькие Пожиратели тоже редко отличаются терпением. Мальчик тяжело выдохнул, напоследок провел ладонью по перьям птицы и резко выпрямился. В тот же миг из кармана его штанов посыпалось что-то яркое — слишком яркое для этого места. Конфеты. «Берти Боттс». Стив побледнел и в панике сгреб их обратно, неловко, торопливо, словно допустил непростительную оплошность. Джинни этого не заметила, ее внимание уже скользнуло в сторону. А Гермиона, встретившись взглядом со Стивом, поняла: она увидела лишнее. Его глаза, широко раскрытые и полные страха, говорили яснее любых слов — ей не следовало этого знать. Спрашивать, откуда у него конфеты, при Пожирателях она не рискнула. Вместо этого Гермиона молча последовала за подругой, стараясь сохранить спокойствие. Но внутри поднималась буря. «В лагере у ребенка не могут случайно появиться сладости». Ее мысль обрела холодную, пугающую четкость: «Значит, кто-то из тех, у кого есть доступ к внешнему миру… протянул ему руку. Последователи Темного Лорда». Гермиона не заметила, как начала дрожать — не от холода, а от страха. Даже когда они вошли в шатер и сели за знакомый деревянный стол, ей не удалось успокоиться. Чувство уязвимости давило, словно тяжелая крышка, которую стоило лишь отпустить, и она сомкнется, раздавив все под собой. На ее фоне сбритые волосы, брови и утрата органов казались безобидной сказкой. «Дай мне прожить еще немного. Прошу. Еще немного... ». Когда Джинни поставила перед ней тарелку с жалкой похлебкой, Гермиона впервые поймала себя на тоске по хлебу. В итоге она так и не притронулась к еде, наблюдая лишь за тем, с какой жадностью Стив ее поглощал, будто не ел несколько дней. Или, быть может, страх, что Долохов снова появится и накажет его за медлительность, сам по себе пробуждал в нем аппетит. — О чем думаешь? — Джинни резко вырвала ее из размышлений. — О разном, — ответила Гермиона, не поднимая глаз. — И ты знаешь, я не могу говорить с тобой откровенно. — Знаю, но молчание здесь убивает быстрее любого заклинания. Ты не выдержишь, если продолжишь тащить все на себе. Скажи хоть что-нибудь. — Нечего говорить. — Лжешь, — без колебаний отрезала Джинни. — У тебя всегда есть что сказать. Ты просто выбираешь молчать. Гермиона сжала губы. — Это не безопасно. — А ничего здесь не безопасно, — Джинни подалась ближе. — Даже тишина таит в себе опасность. Так что хватит делать вид, будто ты нас защищаешь. Ты просто медленно исчезаешь. Гермиона хмыкнула. Такой напор ее не удивлял. Джинни всегда умела давить туда, где больнее всего. Именно поэтому когда-то так легко пробилась в команду по квиддичу. И именно поэтому сейчас от нее было невозможно спрятаться. — Я… — Гермиона замолчала, будто проверяя, не подслушивает ли та самая тишина. — Я всегда верила, что моя ценность в уме. Что именно он ведет нас вперед. Я находила выходы там, где другие упирались в стены. Знание было моим оружием. Единственным. Она сглотнула, чувствуя, как слова царапают горло. — А теперь разум больше не спасает. Он рассыпается, путается, живет отдельно от меня. Внутри него сплошной хаос, но я боюсь к нему прикасаться: стоит копнуть глубже, и пострадают другие. Я заперта в собственной голове, Джинни. Мысли темнее любой тьмы, тело сдается, и я медленно распадаюсь. Она выдохнула, почти неслышно: — И страшнее всего даже не боль. Страшнее мысль, что однажды от меня ничего не останется. Ни пользы. Ни смысла. А для меня это хуже смерти. Ты ведь знаешь. Джинни молчала. — Я вижу сны, — продолжила Гермиона. — Слишком настоящие. В одном из них горели люди. И я ничего не могла сделать. Я просто смотрела. Она наконец посмотрела на подругу. — Скажи мне… это было на самом деле? Или я уже схожу с ума? «Ты знаешь о прошлом больше, чем я, и все равно молчишь. И я не могу прямо спросить тебя о нем. Но дай мне хотя бы знак, что все было не так плохо. Что нам еще есть за что держаться». — Если бы это было правдой, ты бы их спасла, — тихо ответила Джинни, не поднимая глаз. — Не доверяй всему, что показывает и нашептывает тебе собственный разум. Гермиона мысленно кивнула, цепляясь за эти слова, как за единственную опору: «Гарри не мог направить на меня палочку, чтобы причинить вред. Не мог». — Ты не расскажешь мне. Я знаю. Поэтому просто ответь. Это делает с тобой Малфой? — Джинни указала пальцем на порезы на руке Гермионы. — Нет. — Да. Зачем ты мне лжешь? Я правда не понимаю… В раздражении Джинни резко отодвинула тарелку в сторону, и та жалобно заскрипела по дереву. — Я желаю ему настоящего ада за то, что он сделал с моей семьей и друзьями. Что бы им тогда ни двигало… — она дернула плечом, словно ей стало противно от собственных слов. — Его поступки ничто не оправдает. Никогда. И не смей искать оправдания его действиям, Гермиона. — Я и не ищу. — Тогда пообещай мне, что никогда не простишь его за то, что он сделал со всеми нами. Гермиона непонимающе уставилась на подругу. — Иначе и быть не может. Ты за кого меня принимаешь? «С чего я вообще могу задуматься о том, чтобы простить его?». — За жертву, над которой он имеет власть. Такую, о которой ты сама еще не догадываешься. — Уж поверь мне… — Гермиона сжала пальцы, костяшки побелели. — Я догадываюсь лучше, чем тебе кажется. Кстати, где он сейчас? Малфой? — решительно сменила тему Гермиона. — На собрании. Оно идет с самого утра. Старшие Пожиратели там, а новички патрулируют лагерь… Джинни внезапно огляделась, наклонилась к Гермионе почти вплотную и понизила голос: — Всю ночь Пожиратели прочесывали каждый угол. Никто не понимает, как Псарю удалось пробраться сюда и так аккуратно избавиться от Амбридж. И главное… зачем? Она командовала, но настоящей власти у нее не было. Ее бы легко заменили в любой момент. Если только она не увидела то, чего видеть не должна была. — Думаешь, Амбридж застала шпиона Псаря за чем-то важным? — осторожно спросила Гермиона. — На это указывает все. Подумай сама: лагерь охраняется безупречно. Попытки побега случались, но никто не уходил дальше защитного поля. Ни единой бреши. Значит… — Среди нас есть тот, кто работает на Псаря. «Или сам Псарь», — мелькнуло в голове Гермионы. — Возможно, — Джинни сжала кулаки. — Но кто? Пленные на это не способны. Ни сил, ни магии. А Малфоя многие ненавидят. Сместить его, перейдя на сторону врага… мотив слишком очевиден. Ты не замечала ничего странного? «Да. В рядах Пожирателей есть трещина, и Глашатай не пытается ее закрыть. Иногда кажется, что он только расширяет ее». — Нет, — вслух сказала Гермиона. — И тебе лучше не зацикливаться на этом. Думай о себе. О том, как выжить. — А я в который раз говорю: я докажу Ордену, что чего-то стою. Что они зря нас не воспринимали всерьез. Если бы Шеклболт и Грюм относились к нам иначе, мы бы не проиграли. — Они мертвы, — резко перебила Гермиона, впиваясь в Джинни взглядом. — Им больше ничего не нужно. Прошу тебя… думай своей головой. «Я не могу тебя потерять», — подумала она, но вслух этого не сказала. В этом месте привязанности были роскошью, за которую приходилось платить слишком дорого. — И все равно ты смотришь на меня, как на ребенка, — тихо сказала Джинни. — Я хочу, чтобы ты выбралась отсюда. Чтобы у тебя была нормальная жизнь. Любимый человек. Дети… Она невольно положила ладонь на живот, и горечь осознания сжала грудь. — Я желаю тебе того же, — так же тихо сказала Джинни. «Меня уже не спасти. Магия во мне угасла, способность дарить жизнь отнята. Следом рассыплется разум, а за ним — тело». Ее взгляд зацепился за браслет, видимый лишь ей одной. Хрусталь ловил тусклый свет и казался почти живым — слишком чистым и хрупким. «Я разобьюсь так же легко». Она провела по нему кончиком пальца, словно проверяя, выдержит ли он еще одно прикосновение. «Ты ломок… или только притворяешься таким?» Ответом стало прикосновение — тяжелая ладонь легла ей на плечо. Гермиона дернулась и резко подняла голову. Внимательный, оценивающий взгляд Забини был слишком сосредоточенным, слишком спокойным для лагеря, где любое прикосновение означало власть. — Ты, как всегда, не считаешь нужным ждать меня, Грейнджер. Почему ты вечно ищешь себе неприятности? «Я их не ищу. Они просто находят меня первыми», — мелькнуло в голове, но вслух она, конечно, ничего не сказала. — Неважно, в каком шатре она находится, — вмешалась Джинни. — Ты бы все равно ее нашел. К удивлению Гермионы, колдомедик не стал спорить. Он лишь медленно качнул головой, словно отдавая ей безмолвный приказ следовать за ним. Она нерешительно поднялась со стула. Ноги будто налились свинцом, и только поймав короткий, уверенный кивок Джинни, все-таки шагнула вслед за Забини. «Похоже, Джинни доверяет ему. Они общаются. Значит, между ними есть что-то, чего я не вижу, не понимаю или не должна понимать. Я могла бы спросить, но вряд ли Блейз ответит искренне. Возможно, их отношения держатся в тайне». — Мне нужно, чтобы ты выпила несколько зелий и съела хлеб. Все по старому сценарию, — монотонно сказал Забини, заходя в свой шатер. — И я настоятельно рекомендую тебе не бродить ни по лагерю, ни по территории поместья Малфоев, пока не выполнишь все процедуры. Он скинул мантию на стул, открыл чемоданчик и принялся доставать склянки, выстраивая их в привычном порядке. Его движения были точными, отработанными, показывающими, что он занимался этим не первый год. «Я не первая, чье тело он старается удержать в рабочем состоянии. Интересно, он уже понял, что это бессмысленно?» — Тяжелый день? — поинтересовалась Гермиона, стараясь отвлечь себя. — Тяжелая жизнь. Сначала я искал тебя. Потом выполнял приказ Малфоя: вместе с Максимусом проверял охрану на следы магического вмешательства. Наш Глашатай был уверен, что Псарь кому-то что-то подмешал и таким образом проник на территорию лагеря. Наивно. Забини усмехнулся краем губ. — А потом я лечил пленных. Полчаса на холоде, ослабленный иммунитет, отсутствие теплой одежды — и вот тебе результат. Заболеть им оказалось проще простого. Ночка выдалась… так себе. Он говорит об этом так спокойно. Как о погоде. — Не думала, что наши жизни здесь кому-то дороги. — Жизни — нет. Кровь — да. И она портится, если с «материалом» обращаются небрежно. Иронично, учитывая политику Лорда в отношении грязнокровок, — он кивнул на выстроенные в ряд склянки. — Пей. Гермиона допила зелья, чувствуя, как каждый глоток оседает внутри тяжелым комом, и с аппетитом съела кусок хлеба. После паузы она тихо произнесла: — У меня давно не брали кровь… Слова сорвались сами. Привычка. Ожидание боли как части распорядка. — Уже не требуется. Забудь, — отрезал Забини. — Как это, не требуется? — А ты что, думала, мы будем вечно брать кровь у одних и тех же грязнокровок? — в его голосе прозвучала холодная насмешка. — Если в ней нет пользы, она нам не нужна. «Не нужна. Значит, и я тоже». Мысль прозвучала ясно, почти спокойно. И именно это пугало сильнее всего. — Что тогда… происходит с волшебниками, чья кровь больше не нужна? — Если ни в чем другом они не могут быть полезны, то… — Забини на мгновение замолчал, подбирая слова. — Мне рассказывали, что прошлой зимой проводился, скажем так, перерасчет. Всех ненужных грязнокровок подвешивали на стенах, и выкачивали кровь до последней капли. «Зимой… Уже почти ноябрь». — Блейз… Слабость накрыла внезапно, будто из тела разом выдернули опору. Мир на мгновение покачнулся. «Мало времени. Осталось слишком мало времени». Сердце заколотилось так сильно, что заглушило все остальное. Биение стало единственным звуком. Гермиона видела, как Забини что-то говорит, как напряженно смотрит на нее, но его голос тонул, растворялся, не достигая сознания. Тело будто отказывалось слушаться, руки и ноги не подчинялись, дыхание было резким, прерывистым, каждый вдох отдавался болью в груди. «А я все еще не нашла слабого места Малфоя. Я все еще не убила его. Он все еще дышит». — Дыши. Ты не можешь подвести их всех. Ты нужна многим. Ты нужна Джинни. Без тебя она отсюда не выберется. Давай. «Он прав. Прав». Гермиона попыталась вдохнуть. Сначала воздух входил короткими порывами, но постепенно грудь начала расширяться, дыхание выровнялось. Руки продолжали дрожать, но хоть немного поддавались контролю. Она оперлась на стол, ощущая в нем опору. — Молодец. Все в порядке. Спокойно, — успокаивал ее Блез, гладя по спине. — Как мило, — раздался ледяной голос, и Гермиона снова почувствовала, как дыхание застревает в груди. — Успокойся, Грейнджер. Мне противно слышать твои жалкие вздохи. Малфой вошел внутрь. Внешне он был все также безупречен, лишь легкие тени под глазами выдавали усталость. Ни одного пореза, которые Гермиона так пристально разглядывала вчера. «Где они? Снова скрыты от чужих глаз?». — Я просил дать ей зелья и накормить, а потом привести ко мне, а не устраивать с ней беседы и уж тем более не прикасаться к ней, Забини. — Я немного отличаюсь от твоих послушных песиков, Малфой. И чего ты жалуешься? Неужели собрание было настолько скучным? — Мне пришлось ненадолго удалиться, — усмехнулся Драко, будто глотая раздражение. — Астрея решила нарисовать море. В итоге покрыла краской почти всю стену. Любознательная и трудолюбивая, как и ее мать. — Главное, что никак отец, — резко выплюнула Гермиона, сама от себя не ожидая. — Море — для чистых. Драко на мгновение замер. Его губы исказил оскал — ее слова проникли глубже, чем она могла представить. — Ты права. В обители для светлых душ у моря мне никогда не будет места. Если только… — он едва заметно улыбнулся, его глаза бегали из стороны в сторону, — я не наполню ее кровью. — Захлебнись ею. — С радостью. — Слушайте, — вмешался Блейз, накидывая на себя мантию. — У меня еще полно дел. Я пойду… Колдомедик ушел, но Гермионе было уже все равно. Все ее внимание сосредоточилось на Малфое. Она ловила каждую паузу, каждый вздох, пытаясь прочесть его мысли, хотя знала — это игра, в которой она уже проиграла. — Ты еще дышишь. — А разве не должен? — ледяная усмешка скользнула по его лицу. — Я… надеялась. — Надежды недостаточно, чтобы меня убить. — У меня больше ничего нет. Малфой ответил не сразу. Прошла всего секунда, и за это короткое мгновение он сократил расстояние между ними почти на метр. — Мне дать тебе оружие? — спросил он, опустив глаза. Смысл его слов дошел до Гермионы не сразу. И только когда в его ладони появился тот самый нож, которым накануне он резал собственную кожу, она поняла, к чему он ведет. — Ты… — Я даю тебе оружие. Ты можешь ранить или убить меня, — спокойно сказал он и протянул ей нож рукоятью вперед. — Решай сама. Гермиона сглотнула. — В чем подвох? — Его нет. Хочу, чтобы ты сделала выбор прежде, чем мы пойдем дальше. Твои мысленные метания о моей полезности меня изрядно утомили. Так реши. Здесь и сейчас. Я полезнее тебе мертвым или живым? — С чего тебе давать мне выбор? Малфой криво усмехнулся. — Хочу попробовать. Гермиона чувствовала: здесь есть подвох. Она не видела его, не могла нащупать, но ощущение не отпускало. Осторожно приняв нож из руки Малфоя, она отметила машинально — самый обычный. Хорошо заточенное лезвие, удобная рукоять. Ничего показного. Ничего магического. «Почему он вдруг решил отдать себя в мои руки?». Мысли цеплялись одна за другую. Она вспоминала слова Джинни — не щадить его. Думала о Псаре и его задании: найти слабое место Малфоя. Но разве может быть что-то слабее самой жизни? Любой смертный уязвим именно здесь. И все же что-то не сходилось. Слишком просто. Слишком… позволено. Еще вчера он резал себя, а сегодня позволяет сделать это ей. — Ты… — Гермиона запнулась, подбирая слова. — Ты явно что-то задумал. Почему именно я? Что мешает тебе самому порезать себя, как вчера? — Я? Резал себя? Она подняла на него взгляд и столкнулась с почти безупречно сыгранным непониманием. Слишком чистым. Слишком ровным. «Нет. Он лжет». — Вчера. В шатре. Ты резал себя. — Должно быть, тебе показалось. — Я видела порезы на твоем теле. Зачем ты лжешь мне? Он усмехнулся — лениво, почти снисходительно. — Ну тебе же слышатся голоса в голове, — сказал он почти ласково, оттого еще отвратительнее. — Кто знает… может, ты окончательно тронулась рассудком. Как и я. Вдруг ты просто видишь то, чего на самом деле нет? Может, мой отец успел передать тебе эту болезнь перед смертью… когда рассказал о моей «неадекватности». — Замолчи, — прошипела Гермиона, прижимая холодное лезвие к его горлу. Металл едва касался кожи. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы почувствовать пульс. «Нет. Мне не могло показаться. Я в порядке. Я в порядке». Одно движение, и все закончится. Она не поднимала на него глаз. Знала: стоит встретиться взглядом, и там будет превосходство. Холодная уверенность. Та самая сила, что уже не раз лишала ее воли — мгновенно, без борьбы, стирая даже намек на решимость. «Я пустая. Даже с оружием в руках», — в ней поднималась старая, липкая неуверенность. — «Не могу вогнать чертов нож в шею своего врага. Прежняя я была сильнее. Мерлин… ненавижу. Себя, и весь этот мир, который должна удерживать, а вместо этого позволяю ему рассыпаться у меня в пальцах». — Тебе не следует думать. — Тебе не следует говорить. Малфой усмехнулся. — Сегодня у тебя язык не промах, — заметил он. — Зато мой хотя бы исправен, в отличие от твоего. Сначала Гермиона не уловила тонкую окраску слов. Но когда рука Драко скользнула к ее шее, до нее дошло, насколько дерзко она ответила. — Хочешь на практике проверить работоспособность моего языка, Грейнджер? Малфой произнес это с полной серьезностью, ни тени шутки в голосе. — Я, скорее, отрежу его, — сказала она тихо. Слишком тихо. Он наклонил голову, словно оценивая добычу, и на мгновение между ними стало тесно. — Любопытно, — произнес он негромко. — Стоит мне быть рядом, и ты забываешь, что значит быть хрупкой. Знакомое чувство притяжения пробудилось внутри Гермионы. Она уже давно не ощущала его, а когда взгляд Малфоя скользнул вниз, к лезвию ножа, блеснувшему между ними, сердце снова забилось, как барабан. — Но смелость… с ней у тебя проблемы. — Закрой свой рот, — прошипела она. — Он закрыт. «Малфой провоцирует меня. Мерлин... » Вдруг его рука обхватила ее вместе с ножом. Медленно, почти лениво, он поднес лезвие к своему виску, и каждое его движение словно вытягивало воздух из комнаты. Гермиона затаила дыхание. Ее взгляд не отрывался ни на секунду: кончик ножа едва касался бледной кожи, алая капля расплывалась по ней, скользя вниз по скуле. Лицо Малфоя оставалось холодным, неподвижным, как будто он стоял выше боли, страха и всего человеческого. И когда он медленно высунул кончик языка, проводя им по окровавленному лезвию, а серебряные глаза застыли в неподвижной точке, Гермиона поняла: она не сможет отвести взгляд. Ни на секунду. — Чтобы убить другого человека, нужна смелость. Поверь, я знаю, о чем говорю. Однажды я струсил и не убил Дамблдора. Малфой вложил нож ей в ладонь, его пальцы задержались на секунду дольше необходимого. — Оставь его у себя, — добавил он тихо. — Вдруг… осмелеешь. Я буду ждать. И если однажды ты решишься… это станет моим освобождением. Гермиона крепче сжала нож, и холод пробежал по ее венам, оставляя странное ощущение: страх и предвкушение сплелись так туго, что различить одно от другого почти невозможно. Малфой резко отошел, отвернувшись, и медленно поправил манжеты формы, словно ничего не произошло, оставляя ее в этом напряжении. — Переоденься. Ты пойдешь со мной на собрание. В таком виде тебя никто не должен видеть. Его взгляд скользнул по ней, словно он мог видеть ее. — Сомневаюсь, что после вчерашнего от твоего платья осталось хоть что‑то целое. Он коротко усмехнулся. — Я немного… — пауза была намеренной, — перестарался. И ушел, оставив Гермиону наедине с холодным осознанием: она снова проиграла ему, пусть и без боя.