Глава 18 часть 2

Малфой отступил первым. Шаг, всего один, но этого оказалось достаточно, чтобы между ними снова возникла пустота. Не безопасная, а выжженная. Это чувство было для Гермионы мучительно чужим и тревожно знакомым — как протянуть руку к яблоку, уже став взрослой, и сорвать его не с чужого дерева, а с того, что когда-то росло под окнами родного дома. Она узнала его. Это притяжение. И если прежде ей казалось, что оно — всего лишь излом зависимости, отражение человека, от чьей благосклонности до сих пор зависела ее жизнь, кому она — так или иначе — принадлежала, то теперь сомнений не оставалось вовсе. Даже на расстоянии это чувство не теряло силы. Оно не исчезло — лишь затаилось, свернулось под кожей, как что-то живое, терпеливое. И теперь оно проснулось. Потому что Драко заговорил с ней. Снова. — Почему ты говоришь со мной? Малфой удивленно приподнял бровь. — Что, прости? — Ты говоришь со мной, — повторила она тише. — Хотя мог бы этого не делать. Я не видела, чтобы ты говорил с другими пленными. Он помолчал, всего мгновение, но его хватило, чтобы пауза стала ощутимой. — Откуда ты знаешь? — спросил он наконец. — Ты ведь не всегда можешь услышать мой голос. Гермиона на мгновение прикрыла глаза. Она уже готовилась погрузиться в свои мысли о том, что в который раз не сумела разгадать своего врага, когда в голове вдруг раздался его голос: — О многом можно сказать… не произнося ни слова. И, словно подтверждая свои слова, он резко развернулся к ней спиной, поманив двумя пальцами — жестом, в котором не было вопроса, а лишь немой приказ: следовать за ним. И Гермиона последовала — так, как делала это уже несколько месяцев, почти автоматически, но с каждым разом с более сильным сердцебиением. И все могло бы обрести свет там, где властвует тьма, если бы та не завладела силой безраздельной власти. В душе Малфоя. В его поместье. Поднимаясь по парадной лестнице следом за темной фигурой Глашатая, Гермиона все чаще ловила на себе его взгляд. И в этот момент впервые подумала: можно ли видеть, будучи слепым? «Невозможно». Она покачала головой и сжала в ладонях ткань мантии, отказываясь думать в присутствии Малфоя, который в любой момент мог проникнуть в ее голову. — Вот ты где, — из-за поворота вынырнул Снейп. Его шаги были резкими, а лицо таким темным, будто ярость уже переливалась через край. — Мы ждем только вас. И… надень шлем. Поглотители прибыли. Не понимаю, зачем ты их вообще позвал. — Они охотятся за Псарем. Их присутствие на собрании обязательно. Гермиона наблюдала, как Драко ловко вытащил палочку из рукава мантии и провел ею перед лицом — шлем сомкнулся, полностью скрыв белокурую голову. Затем он внезапно остановился и обернулся к ней. Взяв одну из ее рук, он начал колдовать, обводя кончиком палочки ее запястья. Браслеты. Те самые, что когда-то уже сковывали ее, вновь сомкнулись холодным металлом. — С каждой каплей крови, что мы у вас забираем, уходит и магия. Мы кормим вас постной пищей, лишаем излишков… баланса. Но у тебя все же хватило сил вызвать заклятие и убить моего отца. За такое у нас обычно вешают на стену. Но в твоем случае… — он хрипло усмехнулся и нервно дернул плечом в сторону, — все пошло иначе. Больше не смей колдовать. Даже пытаться. Иначе эти кандалы останутся на тебе навсегда. Малфой внезапно рванул Гермиону к себе, сжав ее браслеты в ладонях, будто проверяя их на прочность. — Я их создатель. А всё, что я создаю, — работает безупречно. — Скучно. Он не сразу продолжил. Гермионе показалось, что Малфой задумался или позволил ей в это поверить. Она не могла знать наверняка: шлем скрывал его лицо, превращая любые эмоции в догадки. Зато ее взгляд снова притянули руны на его маске — мелкие, ромбовидные, выстроенные в строгий, почти навязчиво-аккуратный порядок. Они казались не просто украшением, а формулой, застывшей в металле. — И еще… не вмешивайся. Стой рядом. Молчи. Чтобы не случилось. Малфой развернулся и одним резким взмахом палочки распахнул двери напротив. Вопреки манящему, почти болезненному желанию восстановить справедливость — сказать хоть что-то, будто слово маглорожденной способно перевесить приказ чистокровного, — Гермиона твердо пообещала себе не бросаться в огонь. Ведь цена импульса была ей известна. За месяцы плена она усвоила простую, жестокую истину: каждое ее действие, даже продиктованное правотой, неизменно рождало новую трагедию. Мысли об этом еще не успели улечься, когда реальность напомнила о себе грубо и жестко. Толчок в спину вырвал ее из размышлений — Снейп не требовал, он приказывал двигаться. Сделав несколько шагов, Гермиона оказалась в зале, залитом неровным светом парящих свечей и живого огня камина. Вдоль длинного стола сидели Пожиратели. Их взгляды — цепкие, холодные — впились в нее одновременно. Они явно не ждали увидеть ее. — Где Монтегю? — Малфой рассек тишину, когда он занял место во главе стола. — Еще утром он был здесь, а сейчас? Несколько секунд никто не отвечал. — Приболел, — наконец отозвался Яксли, медленно скользнув взглядом по лицам остальных. — Говорит, горло прихватило после того, что произошло на площади. — Что ж, жизнь редко бывает справедливой к перебежчикам, — без всякого интереса заметил Драко. Кто-то тихо усмехнулся, но смех тут же оборвался. Атмосфера явно не располагала к веселью. — Грязнокровка, — произнес он лениво, — тебе нужно особое приглашение? Гермиона вздрогнула, словно очнулась от дурного сна. Резко сорвалась с места, терпя боль в теле, и подошла к столу. В ту же секунду рука Малфоя сжала ее плечо. Он развернул ее и поставил рядом с собой, точно бездушную фигуру, ясно давая понять всем присутствующим, что имеет власть над ней. — Слуга Лорда, — вновь заговорил Яксли, и в его голосе сквозило плохо скрытое раздражение. — Думаю, всем присутствующим будет любопытно узнать, по какой причине… Грязнокровка оказалась на нашем собрании, которое, вроде бы как, отличается особой долей секретности. Шепот прокатился по залу, липкий, как плесень. Кто-то хмыкнул, кто-то наклонился к соседу рядом. — В данный момент она здесь, — голос Малфоя легко перекрыл гул. — Стоит рядом со мной. Он сделал намеренную паузу. — И именно с ее помощью я намерен поймать Псаря Грязи. Образовавшаяся тишина ударила сильнее крика. Гермиона замерла. Воздух словно сгустился, стал вязким и тяжелым. Дышать стало трудно. Она чувствовала на себе взгляды своих врагов — оценивающие, жадные, враждебные. — И чем же? — первым рассмеялся Долохов. Смех был грубым, почти радостным. — В ней нет ничего особенного. Самая умная волшебница… — он скривился, — пустышка. — Кто бы говорил, Антонин, — бросил кто-то сбоку. Смех прокатился по залу, но быстро угас. — Я хотя бы владею магией, в отличие от нее, — прорычал Долохов, усмехаясь с оскалом. — Если только вы не собираетесь использовать ее… в качестве приманки для Пса. — Верно, — произнес Малфой. Его голос был спокойным. Слишком спокойным. И именно это спокойствие заставило сердце Гермионы болезненно сбиться с ритма. — Все именно так, — продолжил он ровно. — Как Грязнокровка Поттера, та, что способна вернуть остальным веру в победу над Темным Лордом, она представляет для нашего врага очевидный интерес. И я почти уверен, что Псарь уже предпринял попытку с ней связаться. Кто-то резко вдохнул. Кто-то выругался сквозь зубы. Гермиона же едва устояла на ногах. Инстинктивно сжав невидимый для остальных браслет на запястье, она отказывалась позволять себе думать — ни образов, ни мыслей, ни воспоминаний. Только пустота. — Почти? — холодно уточнил Яксли. Малфой не ответил сразу. Он тянул паузу, позволяя страху разрастись. — Почти. Одно слово. И тишина после него стала гуще воздуха — в ней можно было захлебнуться. — Ну, это многое меняет, — Яксли развел руками, но в жесте не было ни капли примирения. — Ты нас отчитываешь за наше «почти», а мы, выходит, должны принять твое? Малфой медленно поднял голову. — Я однажды почти не убил тебя, Корбан Яксли, — произнес он спокойно. — Разрушив Министерство. Считаешь, стоит исправить ошибку? — Теперь мы прячемся на поверхности, — огрызнулся Яксли, — словно крысы. — Теперь мы там, где нам самое место. На поверхности. Мы имеем на это такое же право, как и маглы. Последнее слово повисло в воздухе, как проклятие. — Темный Лорд был мной доволен, — продолжил он все тем же безупречно спокойным тоном. — И потому теперь я — девятнадцатилетний мальчишка, каким ты меня так любишь называть, — сижу во главе этого стола. Он слегка наклонился вперед. — Я отдаю приказы. Я направляю охоту. Я решаю, кто полезен… а кто пока еще жив. Малфой выпрямился. — И я помогаю своему Повелителю обрести единоличную власть, — закончил он. — Так что, Яксли… смирись уже с тем, что кресло министра магии тебе не светит. — Ты ничтожество, Малфой. И когда Темный Лорд это осознает… я буду ликовать. В зале повисла тишина. Драко не ответил сразу. — Поглядим. И этим словом обрубил тему. — Но я собрал вас здесь не для обсуждения кресла, на котором сижу. Амбридж убили. Она была полезна для меня в решении некоторых вопросов. Он сцепил пальцы перед собой. — Я просил вас подумать, кто займет ее место. Что вы решили? Ответа не последовало. Гермиона, не удержавшись, бросила на Малфоя быстрый, ошеломленный взгляд. Он действительно ждал ответа. Она обвела взглядом лица присутствующих. Никто из них так и не посмотрел на Глашатая Темного Лорда. Никто, не считая Снейпа. И тогда понимание обрушилось на нее: «Они не займут ее место. Не из осторожности. Из страха. И из неуважения к тебе». «Считаешь, они меня не уважают?». «Все, не считая Снейпа». — Северус, — внезапно раздался голос Долохова, и это совпадение ударило по Гермионе почти физически. — Он был преподавателем в Хогвартсе. У него есть опыт в управлении. И, вы, кажется, умеете находить общий язык. — Нет, — резко вмешался Яксли. — Этот тандем захлебнется во власти. — Корбан, — отозвался кто-то с усталым раздражением, — ты уже утомил всех своей паранойей. Голоса наложились друг на друга, спор разрастался, расползался по залу, как трещина по стеклу. А Малфой молчал. Сидел неподвижно, слишком спокойно для человека, вокруг которого начиналась буря. Не прерывал, не осаживал, не вмешивался, словно давал им выговориться. Или позволял разрушать самих себя. «Чего ты добиваешься?», — не удержалась Гермиона. Любопытство снова взяло над ней верх. «Пока просто слушаю». — Я верен, прежде всего, Темному Лорду, — холодно начал Снейп. — А тебе напомнить, что именно из-за тебя Темный Лорд не убил Поттера в лесу? — рявкнул Яксли, с каждым словом усиливая накал. — Это ты сделал вывод, что мальчишка мертв! Как после этого мы можем тебе доверять? Вдруг ты и Псарю Грязи начнешь помогать? Гермиона слушала, не веря собственным ушам. Зельевар… пойти на такое ради Гарри? Это казалось ей невозможным. — Темный Лорд знает, что я сделал это ненарочно, — голос Снейпа оставался ровным, почти бесцветным. — Я действительно был уверен, что Поттер мертв. «Это было больше похоже на правду». — Да что ты мне… — Хватит, — наконец произнес Малфой. Слово упало тяжело, и шум стих мгновенно. — Во-первых, Никакого Поттера за этим столом. А во-вторых, Снейп следит за порядком в лагере. Этот вопрос закрыт. Мы уже также обсудили новые правила охраны и усиление защитных заклинаний. Он повернул кисть и резко взмахнул рукой, словно подзывая кого-то. Если раньше Гермиона следила за Пожирателями, то теперь ее взгляд приковали темные фигуры в длинных плащах, стоявшие у стен. Поглотители. Они были рядом все это время, почти растворяясь в тени, словно сама тьма дала им форму. Теперь же они медленно сдвинулись с мест, бесшумно приближаясь к столу, и их присутствие стало ощутимым, словно ледяной поток, скользящий по спинам. — Наша первоочередная задача остается неизменной, — продолжил Малфой. — Поимка Псаря Грязи. Он сумел проникнуть на территорию лагеря один раз, значит, попытается снова. Поэтому, начиная с завтрашнего дня, Монтегю выходит на охоту вместе с Грязнокровкой и ее отрядом. Со мной. И с Поглотителями. — И Грязнокровка… приманка, — с усмешкой протянул Долохов. — И почему сразу Монтегю? Его ведь даже нет здесь. — Он не пытался изнасиловать мою Грязнокровку. А значит, способен выполнять приказы, а не следовать своим инстинктам. Гермиона вздрогнула от услышанного, и дрожь пробежала по ее телу, словно сам холод проник в кости. Ее раздражало и пугало сразу все: то, как Малфой без колебаний швыряет ее в самое пекло, превращая в живую приманку; то, с какой легкостью он перестает замечать ее состояние, словно оно утратило для него значение. Еще совсем недавно он говорил о ее хрупкости, о том, что она может рассыпаться на осколки слишком быстро. Просил держать себя в узде, гасить эмоции, прежде чем они разорвут ее изнутри. А теперь… как? Как устоять, когда каждый шаг, каждый вдох придется выверять, словно идешь по острому лезвию, лишь бы не выдать ту тонкую, почти незримую нить, связывающую ее с Псарем? Как приручить чувства, если все мысли уносятся только в одно русло — спасать других, отдавая себя на растерзание беспощадным обстоятельствам? Мысли метались, цеплялись одна за другую. «Держи себя в руках», — раздался в ее голове голос Драко. — «Не забывай, где ты находишься». «Ты отправляешь меня и тех, кто мне дорог, на бойню. Решил, таким образом, разом убрать все проблемы? А как же наша договоренность? Моя лояльность в обмен на жизнь Джинни и остальных пленных?» «Псарь не трогает Грязнокровок». «Может случиться что угодно». Ответ последовал сразу — слишком уверенный, чтобы в нем сомневаться, и слишком жестокий, чтобы в нем утешаться. «Именно поэтому с вами пойду я. Монтегю. И Поглотители». «Именно вы и способны убить нас в любой момент». «Такой цели нет. Мне нужна твоя магия и кровь пленных», — в голосе Малфоя впервые прорезалось раздражение. — «Я иду на огромный риск, Грейнджер, собираясь вывести вас за пределы лагеря на такое большое количество времени. Пусть даже под моим личным контролем». Он замолчал внезапно. И Гермиона поймала себя на том, что ждет продолжения. Вцепилась в тишину, будто в нее было вплетено что-то важное. Разговоры вокруг — голоса, шорохи, движения — перестали существовать. Мир сузился до этого молчания и его следующего слова. «А значит… » Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы она успела насторожиться. И лишь потом жестче произнес: «Значит, я ставлю на тебя больше, чем позволяю себе показать». Внутри Гермионы все перевернулось: страх, тревога, растерянность и странная искра… чего? Ответственности? Внезапного и пугающего своей глубиной доверия? Она решила проверить. «Что ж… может, тогда расскажешь, чем именно Псарь Грязи тебе насолил? Ведь твоя цель поймать его — это не только забота о планах твоего Повелителя, верно?» — Это не твое дело! — голос Драко разрезал тишину так громко, что каждый присутствующий в зале напрягся. Гермионе показалось, что воздух вокруг мгновенно похолодел: свечи перестали парить, а огонь в камине будто задохнулся от струящегося в воздухе напряжения и погас. Но этот лед не мог утолить ее жгучее желание содрать с себя кожу, над которым она была уже давно не властна. «Почему видеть должны только мои раны?» — Ничье дело, уважаемый Глашатай? — съязвил Яксли. В этот момент в Гермионе вновь проснулись знакомые, вязкие чувства — злость, обида, гнев. Те самые, что прожгли ее еще вчера вечером. И она больше не хотела их сдерживать. — Ваш Глашатай жаждет собственной смерти, — произнесла она ровно, глядя прямо на Пожирателей. — Однажды я застала его за тем, как он резал себя. В зале повисла тягучая тишина — плотная, липкая, разрезаемая лишь эхом ее слов. А потом она лопнула. Хоровым, громким смехом. — Малфой и самоубийство? — Долохов протянул слова с усмешкой. — Ах, нет… он слишком расчетлив, чтобы просто оборвать себе жизнь. Я бы поверил скорее, что это ты сама устроишь себе фокусы с жизнью… нежели он. — Наверное, она подумала, что раз мы недолюбливаем нашего Глашатая, ему предпочтут ее, узнав о его слабостях, в которые трудно поверить. Не вышло, — хмыкнул Яксли. Гермиона напряглась. Она обнажила Малфоя — сняла с него защитный слой, вывернула наружу нечто скрытое, — но сама так и не поняла, зачем. Чтобы причинить боль? Проверить пределы собственных сил? Увидеть, кем он является на самом деле? Она не знала. И это пугало сильнее всего. Ее взгляд снова нашел Драко. Он молчал. Ни жеста, ни тени эмоции — лишь шлем. И чем настойчивее она пыталась заглянуть под него, тем сильнее разгоралось внутри жгучее, почти болезненное желание увидеть его истинное лицо. Понять, стоило ли это унижение того — сорвать маску, добраться до его слабостей, — или цена оказалась слишком высокой, чтобы ее платить. Она уже почти собиралась снова вмешаться, хотя обещала себе этого не делать, когда вдруг помещение заполнил гул. Мрак окончательно опустился на зал, словно чернильное покрывало. Пожиратели одновременно обнажили руки, демонстрируя метки. Даже Малфой, до этого неподвижный, медленно задрал рукав и представил свою — ту, что Гермиона никогда прежде не видела. «Ты умеешь скрывать следы на своем теле». — Вызывает… — неуверенно подал голос кто-то из присутствующих, будто пытаясь угадать, позволено ли продолжать. Ответ последовал мгновенно. Малфой не повысил голоса, но одно слово, резкое, как взмах палочки, разрезало воздух: — Нет. И словно сама сцена не выдержала этого отказа: двери распахнулись с таким треском, будто их не открыли, а выломали. Тьма сгустилась у порога, и из нее вышел Волан-де-Морт. Рядом, на полшага позади, двигался Грэхем Монтегю — слишком живой рядом с этим холодным, почти нечеловеческим присутствием. Пожиратели вскочили разом, плечо к плечу, как стая, ощутившая запах хозяина. В зале зашевелился страх — вязкий, тяжелый, липнущий к коже. Но Малфой остался сидеть. Неподвижный. У Гермионы перехватило дыхание. И вдруг стало ясно: самое опасное во всем происходящем не крик и не заклинание, а эта пауза. Это тягучее молчание, острое, как нож, — тихое несоответствие ожиданиям Повелителя, в котором скрывалось куда больше угрозы, чем в любом открытом вызове. Волан-де-Морт медленно пошел вперед, лениво перекатывая палочку между пальцами. — Драко… — произнес он мягко, почти ласково. — Ты не желаешь должным образом поприветствовать своего Повелителя? Малфой поднялся сразу. Рывком, как будто невидимая нить дернулась, лишив его выбора. Он подошел ближе и опустился на колени, не спеша, не сопротивляясь, но и не кланяясь низко, словно соглашаясь лишь на минимум дозволенного унижения. — Вот так, — прошипел Темный Лорд. Он взмахнул палочкой, и шлем исчез. Малфой непроизвольно вздрогнул, словно кожа внезапно осталась без защиты. — Тише… тише… — костлявая рука вплелась в его светлые волосы. Не жестоко. Хуже — привычно. — Ты ведь знаешь, как я не люблю, когда мне перечат… даже молчанием. Он поднял взгляд. — Все вон. Кроме Грязнокровки, Монтегю, Долохова и Снейпа. Пожиратели не оглядывались. Они уходили быстро — слишком быстро, будто боялись, что замешкаются и станут лишними. Лишь Поглотители задержались у выхода, но стоило Драко сжать браслеты на своих запястьях, как они тихо зашипели и отступили, скрываясь за дверных порогом. Гермиона заметила, с каким страхом в глазах Яксли пропустил одного из них вперед, явно не желая оказаться на пути у существа, чья опасность не нуждалась в доказательствах. — Северус обучил тебя хорошо, Драко. Ты сумел подчинить себе мертвых. Заставить их слушаться тебя. Повиноваться. Любопытно, — продолжил Темный Лорд, — кем бы ты стал, не ослепни и не онемей? Нашел бы ты в себе столь жадное стремление к совершенству? Стал бы копаться в самой плоти магии с таким усердием? Тон его голоса потемнел. Глаза вспыхнули ярко-алыми огнями. — Ни Люциус, ни твой дед Абраксас не отличались подобным рвением. Они были… довольны пределами. А ты — нет. Он склонил голову, будто любуясь собственным выводом. — Порой утраты — самый действенный дар. Боль учит быстрее, чем ласка. И все, что с тобой произошло… — он едва заметно усмехнулся, — возможно, действительно было к лучшему. — Вы правы, мой Лорд, — смиренно отозвался Малфой, не поднимаясь с колен. — И все же ты сумел разочаровать меня, — голос Темного Лорда был мягким, почти доверительным, оттого еще более зловещим. — Скажи, чего я тебе не дал? Он сделал шаг ближе. — Я позволил тебе взять в жены мать твоего ребенка. Дал право на семью. Вручил власть, о которой другие могут лишь мечтать. Я отдал тебе Грязнокровку, призванную исправить твои изъяны. Взамен я требовал лишь одного: верности. Воздух сгустился. Гермиона не понимала, к чему он ведет. — И что же я узнаю? — голос Темного Лорда стал резче. — Ты посеял раздор среди моих Пожирателей. Ты унизил их — чистокровных магов — перед грязнокровками. Пауза была короткой, но в ней хватило ярости на казнь. — Да как ты посмел, щенок! Палочка рассекла воздух, и удар пришелся по щеке Малфоя. Его повело в сторону, но он не упал — с усилием удержался на коленях, словно само падение было невозможным. Лицо осталось неподвижным. Ни стона, ни резкого вдоха не вырвалось с его губ. Лишь тонкая алая линия медленно проступила на бледной коже. И если след от ножа можно было залечить, с этим было иначе. Это не было ранением — это было клеймо. Гермиона, затаив дыхание, наблюдала, как что-то темное медленно разъедает чужую плоть. Паника вспыхнула мгновенно: мысли лихорадочно метались, перебирая заклинание за заклинанием, формулу за формулой — все, чему когда-то училась. Но ничто не могло остановить это. — Меня куда меньше задела смерть старухи, чем упадок нашего имиджа. Представь себе, что было бы, если бы кто-то из Пожирателей вынес это за пределы лагеря. Если бы об этом написали в Ежедневном пророке. Волан-де-Морт сделал паузу, наслаждаясь собственной мыслью. — Ты вообще способен вообразить последствия? То, что эта газета полностью находится под моим контролем, вовсе не означает, что не найдется какой-нибудь оболтус, решивший подзаработать на слухах. Страх — валюта хрупкая. Ее легко обесценить. А ты, Драко, поставил под угрозу именно ее. И теперь… последует наказание. Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям. — Просматривая воспоминания Монтегю, я задался вопросом: почему никто не смеет видеть обнаженные участки ее тела, Драко? Ответ прозвучал сразу — глухо, без тени сомнения: — Потому что она принадлежит мне. Удар. Малфой все же упал на спину, скривившись от боли. — Не смей лгать мне! Малфой медленно поднял взгляд. В его лице не было ни страха, ни дерзости — лишь холодная, выученная пустота. — Потому что она принадлежит мне. И если я не могу видеть ее обнаженной, то никто не может. Тонкие губы Волан-де-Морта дрогнули. — Ты так считаешь? — протянул он. — Что ж… я склонен согласиться. Это действительно так. Она — мой дар тебе. Награда за верную службу. Я не отказываюсь от своих слов. Он сделал паузу. Слишком длинную. Слишком намеренную. — Но разве, — добавил он наконец, понижая голос, — с товарищами не принято делиться? Гермиона смотрела на Малфоя, не моргая, словно любое отведение взгляда могло открыть дверь для всей той страшной реальности, что нависала над ней. Мысли метались, словно стая диких птиц, разрывая ее изнутри, но силой воли она одну за другой глушила их, пытаясь сохранить контроль. Не думать. Ни о чем. Ни о том, что произошло между ними раньше — чтобы не дать Волан-де-Морту даже малейшего соблазна пробраться в ее разум. — Кто? — спросил Малфой. Всего одно слово. Ровное. Пустое. Слово человека, который уже знает цену ответу. — У тебя есть выбор. Долохов… и Монтегю. — При всем уважении, мой Лорд, — Монтегю заговорил первым. Его голос был подчеркнуто деловым, почти сухим. — Я не стану прикасаться к Грязнокровке. Он даже не посмотрел в ее сторону. Будто речь шла не о живом человеке, а о проклятом предмете. — А я вот не против, — хмыкнул Долохов. Он шагнул вперед, слишком уверенно. Его язык медленно скользнул по нижней губе: жест был откровенно мерзким, нарочито медленным. — Теперь-то нас никто не прервет. Гермиона ощутила его дыхание на щеке и мгновенно закрыла глаза, словно желание исчезнуть могло уберечь ее от происходящего. И вдруг поймала себя на мысли, что отчаянно хочет услышать голос — тот самый рой или иной, незнакомый, что не раз приходил к ней в минуты печали. Чей угодно. Лишь бы зацепиться за звук, за присутствие, за что-то, что напомнило бы: она все еще не одна. — Используй хрустальную магию, Драко. Хочу, чтобы ты видел. Только смотри… не потеряй контроль. Не убей Долохова. Я даю тебе шанс… увидеть твою Грязнокровку в процессе совокупления. Цени это. Малфой поднялся с пола медленно, почти механически, как марионетка. Он поднял руку и провел ей по окровавленному лицу, задев волосы, не обращая ни на кого внимания. — Милорд, — голос Снейпа прорезал воздух. — Подобная практика может мгновенно ухудшить состояние Грязнокровки. Трещины должны расползаться постепенно, а не стремительно. Если мы будем наблюдать за этим… — Мы останемся, Северус. Я имею право видеть тело этой… мерзкой Грязнокровки. Волан-де-Морт деловито опустился на стул и едва заметно кивнул: — Приступай, Драко. — Оу… А это больно? — с легкой усмешкой протянул Долохов, уверенно приближаясь к Малфою. — Не лишай меня удовольствия. Драко промолчал. Его губы сжались в тонкую линию, глаза холодно блестели. Медленно он вынул палочку и осторожно коснулся ее кончиком сначала одного глаза Долохова, затем другого. Гермиона стояла неподвижно, пытаясь подготовиться к неизбежному, но понимала: к этому невозможно быть готовой. Она знала и другое: Малфой не мог ее спасти. Это было наказание. И в какой-то мере она сама несла за него ответственность. Если бы вчера не помогла Джинни и Стиву на площади, если бы не привлекла внимание — всего этого не случилось бы. Но жалеть о прошлом она не хотела. Жалел ли Малфой? Вероятно. И теперь он заплатит за свое чувство собственности. Размышления Гермионы прервал резкий крик Долохова. Он сжал пальцы на глазах, а когда, наконец, их убрал, струйки крови стекали по его лицу. Ей это было знакомо — слишком знакомо. — Я в порядке, — сказал он, оборачиваясь к Гермионе. — Ляг на стол. Животом. — Нет, — резко вмешался Малфой. — Лицом к лицу. Гермиона застыла, ужас сковал ее. — Хочешь видеть ее грязное личико? — холодно усмехнулся Долохов. — Тогда ложись на спину. Сними мантию. Рывок, и Драко уже держал Пожирателя за шиворот мантии, сжимая так, что не оставалось сомнений: еще мгновение, и кости треснут. — Обращайся с ней, как с хрустальной вазой. Иначе я убью тебя раньше, чем запланировал. — Я все‑таки джентльмен, — усмехнулся Долохов. — Не стану заставлять ее страдать больше, чем нужно. Да и не переживай ты так. Он наклонил голову, смакуя каждое слово: — Я не собираюсь лишать тебя возможности снова видеть. Просто… не все блага этого мира должны доставаться тебе, Малфой. Довольно улыбаясь, Долохов высвободился из чужой хватки и обернулся к своей жертве. — Мне долго ждать? Гермиона сглотнула. Дрожащими руками она скинула с себя мантию, будто сбрасывала не ткань, а последний щит. Ноги подогнулись, и она опустилась на холодный каменный пол. Зубы сжались не только от боли, но и от осознания происходящего, которое медленно и неумолимо разъедало ее изнутри. Каждый вдох отдавался гулким ударом сердца, в котором жил страх — тяжелый, навязчивый, такой, от которого невозможно было избавиться, как бы ни хотелось. В ее голове не стихали мысли: как вчера, когда она отвергла собственные слова — «Я не хрустальная…» — и как теперь, пытаясь вновь в них поверить, сталкивалась с этим странным, болезненным чувством беспомощности, которое ломало ее изнутри. Она старалась не смотреть на руку, которая дерзко задирала ткань ее платья, с целью оголить как можно больше участков тела. Пыталась не впадать в панику и контролировать свои эмоции. «Где м-мне найти на это силы?» — внутренний голос дрожал, и Гермиона закрыла глаза, желая раствориться, стать невидимой, исчезнуть хоть на мгновение из этого кошмара. И когда инородный орган вошел в нее, она крепче сжала кулаки, сжимая ладони до боли и пытаясь удержать хоть частичку себя. Сквозь слезы и удушающую тревогу ей хотелось только одного — собственной смерти. — Тш-ш, не плачь. Малфой сейчас так буйствует у меня в голове… кажется, он готов убить меня за одну твою слезу. Кто бы мог подумать, что ты, Грязнокровка, окажешься настолько полезной, что за твою жизнь будут трястись. Голос звучал рядом, но она пыталась отгородиться от него стеной разума. Хотелось не думать о том, что за ее страхом наблюдают еще несколько людей, и что Малфой, пусть и через чужие глаза, видит ее уязвимость. Один толчок. Следом второй. Третий… Казалось, этот кошмар никогда не закончится. «Посмотри на меня», — внезапно прозвучал голос Драко в голове. Гермиона резко мотнула головой, пытаясь избавиться от него. — «Посмотри на меня», — повторил он, и слова обжигали разум, заставляя сердце биться неровно, будто от страха и чего-то более глубокого, чего она не могла назвать. Знакомая пульсация в висках, едва уловимая, но настойчивая, заставила ее подчиниться, сдаться этому внутреннему зовущему ритму. Она открыла глаза. И взгляд ее уперся в серебристые глаза Малфоя, светящиеся во мраке. Они казались чужими, неуместными на лице Долохова, но одновременно — таким знакомым Драко. «Смотри только на меня». Мир треснул вокруг нее, как стекло под давлением, и в этой трещине сердце Гермионы защемило болью. Вспышка за вспышкой в сознании — руки сами вплелись в светлые волосы, пальцы сцепились; и мир внезапно сложился в одно целое. Словно сама реальность преклонила колени перед этим мгновением. Она слышала только его дыхание. Его, а не Долохова. Оно скользило по коже, оставляя дрожь острее любой магии, пронизывая до самой сути. Каждое движение, каждый вдох жгли и кололи, как лезвие — точное, холодное, неизбежное. Сердце билось так, будто готово было вырваться наружу. Тело дрожало. Разум кричал: «Стой!» — но она не могла отвести взгляд, не могла отпустить, не могла дышать. В этом прикосновении, в этом дыхании, в этой тихой, но неумолимой власти заключалась сила, которой подчинялся весь мир. И теперь Гермиона держала его вместе со своим самым неоднозначным врагом. И в этой невозможной близости, что-то разгорелось внизу живота — странное, чуждое, но удивительно верное. Внезапная волна эмоций пронзила ее, и едва слышимый стон сорвался с губ. Она вжалась в холодный пол, ощущая, как страх и желание переплелись в одну тонкую, невидимую нить, связывавшую ее с ним — с Малфоем. Каждый вдох казался совместным. Каждый удар сердца — единым. Жар тел переплетался, становясь общим, неразделимым. И только когда напряжение, наконец, начало отступать, когда бешеный ритм сердца стал постепенно замедляться, Гермиона ощутила весь ужас случившегося.