Первый и последний

Звонок с последнего урока прозвенел, как приговор, но для Изуку Мидории он всегда звучал как начало: начала разбора записей в тетради, начала дополнительных тренировок, начала тихого наблюдения за одноклассниками, которые не спешили домой. Сегодня он собирал вещи, мысленно уже составляя план пробежки по берегу, когда голос, резкий и не терпящий возражений, разрезал воздух класса-А. — Деку. Остаешься. Изуку вздрогнул. Кацуки Бакуго, уже стоявший в проходе с сумкой на плече, смотрел на него не мигая. В его взгляде не было привычной ярости — лишь холодная, непреклонная решимость. — К-Каччан? — пробормотал Мидория, оглядываясь. Большинство уже разошлись. — Ты слышал. Тренировочный полигон номер три. — Бакуго развернулся и пошел к выходу, даже не удостоверившись, что его слушаются. В этом не было нужды. Они оба знали, что Изуку последует. Сердце бешено колотилось в груди, пока они шли по пустынным коридорам. Вопросы вихрем крутились в голове: «Зачем? Что случилось? Он что-то заметил? Я что-то сделал не так?». Но спрашивать было бесполезно. Бакуго говорил, только когда был готов. Полигон номер три был пуст. Тишину нарушало лишь гудение систем вентиляции. Бакуго бросил сумку у стены и, не снимая униформы, вышел на маты. — Бросай рюкзак и иди сюда. Мы будем спарринговаться. — Спа... спарринг? Без костюмов? Без наблюдателей? — Изуку неуверенно сделал шаг вперед. — Именно так. Один на один. — Бакуго потянулся, его суставы хрустнули. — Мне надоело. — Что надоело? — Надоело, что на последних учениях половинчетый предсказал твой маневр на полсекунды быстрее меня. Надоело, что круглолицая понимает, куда ты клонишь, еще до того, как ты сам это решил. — Кацуки говорил ровно, но в каждом слове чувствовалось глухое раздражение. — Это неправильно. Он поднял взгляд, и его алые глаза, словно прицел, навели фокус на Изуку. — Единственный, кто должен на все сто, до последней дурацкой мысли в твоей голове, предугадывать твои движения — это я. Понял? И наоборот. Ты должен видеть только меня. Больше никто не имеет права тебя понимать. Изуку замер. В этих словах не было обычного высокомерия. Это была декларация. Стратегическая, почти болезненная истина. Они шли друг за другом с самого начала, смотрели на одну и ту же вершину, и эта погоня создала между ними пугающую, неразрывную синхронность. — Я понял, — тихо сказал Изуку, и его собственный голос прозвучал тверже, чем он ожидал. Он принял боевую стойку. «Один за Всех» замерла в жилах, отвечая на невысказанный вызов. И началось. Не было ослепительных взрывов, не было сокрушительных ударов. Это был танец, который они знали наизусть, но никогда не танцевали так осознанно. Шаг вправо — уклон влево. Финт на атаку — мгновенный блок. Они читали микродвижения мышц, едва уловимые изменения в дыхании. Каждый бросок Бакуго парировался, каждый выпад Изуку встречал взрывной контр-удар, рассчитанный так, чтобы отбросить, но не покалечить. Пот лился ручьями, дыхание стало тяжелым. Изуку забыл обо всем: о страхе, о прошлом, о будущем. Существовал только Каччан — его сжатые кулаки, его стремительные перемещения, его яростная концентрация. Он был центром вселенной, как всегда им и был. И вот — момент. Изуку, уловив едва заметный перенос веса Бакуго на правую ногу, ринулся вперед, рассчитывая прорваться под левую руку. Но в тот же миг Бакуго, предугадав этот расчет, отменил свой маневр и бросил мощный прямой удар. Они столкнулись. Не в полную силу,но с такой синхронностью, что это было почти красиво. Кулак Изуку встретил раскрытую ладонь Бакуго, взрыв гасился направленным импульсом «Затяжки». Вторая рука Кацуки была блокирована предплечьем Изуку. Они замерли, сплетенные в одном напряженном, неразрешимом движении, лица в сантиметрах друг от друга. Тишина навалилась, густая и звенящая. Изуку видел каждую ресницу на вспотевшем лице Бакуго, каждую каплю, скатившуюся по его виску. Чувствовал жар его кожи и запах гари и нитроглицерина, смешанный с потом. Его собственное сердце бешено стучало, почти совпадая по ритму с яростным пульсом Кацуки. И тогда Бакуго заговорил. Его голос был низким, хриплым от напряжения, но не кричащим. Глаза, прикованные к глазам Изуку, не моргали. — Ты всегда смотришь только на меня, правда, Деку? Это прозвучало не как издевка. Не как обвинение. Это звучало как подтверждение. Как констатация самого важного, фундаментального факта их вселенной. Как клятва, которую они дали друг другу, даже не зная об этом. Изуку перевел дух. Весь его мир, все его «всегда» сузились до этого взгляда, до этих алых глаз, которые видели его насквозь — и ждали правды. — Да, — выдохнул он, и это было проще, чем любое другое признание в его жизни. — Всегда. Уголок губы Бакуго дрогнул — не в усмешке, а в чем-то безмерно серьезном и удовлетворенном. Он отшатнулся, разорвав напряженное единство, и отвернулся, словно проверяя, целы ли его костяшки. — Так и должно быть. И не вздумай забывать. — Он потянулся к своей сумке. — На сегодня хватит. Изуку, все еще чувствуя жар от близости, смотрел ему вслед. И впервые за много лет в этой спине, всегда устремленной вперед, он не видел отдаления. Он видел обязательство. Странное, болезненное, их собственное. Они вышли в вечерний коридор. Прохладный воздух из системы кондиционирования обжег вспотевшую кожу Изуку, заставив его вздрогнуть. Бакуго шел впереди, его плечи были напряжены под мятой униформой, походка — чуть более резкая, чем обычно. Звук его шагов отдавался эхом в пустом коридоре, задавая ритм, под который бешено стучало сердце Изуку. «Ты всегда смотришь только на меня, правда, Деку?» Слова висели в воздухе между ними, незримые и плотные, как туман после дождя. Они не были ни вызовом, ни оскорблением. Они были… ключом. Кодовым словом, которое разомкнуло что-то глубоко внутри, что-то, что Изуку тщательно прятал даже от самого себя. Он смотрел на спину Кацуки, на затылок с беспорядочно взлохмаченными пепельными волосами. И впервые это созерцание не было окрашено страхом или трепетом перед недостижимым идеалом. Это было признание. Признание равного. Противника. Самой важной вехи в его жизни. — Завтра снова. После уроков, — бросил Бакуго, не оборачиваясь, голосом, который скрипел, как гравий. — Хорошо, Каччан. И это «хорошо» прозвучало не как покорность, а как договор. Как тихое, но твердое «принято». Бакуго на мгновение задержался у поворота, ведущего к раздевалкам, его силуэт резко вырисовывался на фоне заходящего солнца из высокого окна. Он что-то хотел добавить — Изуку почувствовал это по напряжению в его спине. Но вместо слов Кацуки лишь резко фыркнул, словно выдыхая пар, и скрылся за углом. Изуку остался один. Тишина полигона сменилась тишиной пустого коридора, но внутри у него все еще грохотало. Он медленно пошел к своей раздевалке, каждое движение отдавалось приятной, глубокой усталостью в мышцах. Не изнуряющей, а… насыщающей. Как после хорошей, честной работы. Душ смыл пот и пыль, но не смог смыть ощущение. Ощущение ладони Бакуго, блокирующей его кулак. Его взгляда, впивающегося в него, будто пытающегося выучить наизусть. Изуку посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале. Его зеленые глаза, обычно такие широкие и полные сомнений, сейчас смотрели пристально и ясно. В них горел тот же огонь, что и в спарринге. Огонь, который зажег Кацуки Бакуго. Вечером, сидя за столом в своей комнате в общежитии, он пытался взяться за домашнее задание. Но строчки в учебнике расплывались, уступая место ярким, тактильным воспоминаниям. Он взял свою толстую тетрадь по героям — не ту, что вел сейчас для аналитики в классе, а старую, потрепанную, с надписью «Геройский анализ №13». Ту самую. Он пролистал пожелтевшие страницы, испещренные детскими каракулями, восторженными описаниям Всемогущего и его невероятной силы. Он нашел те самые ранние записи, полные обожания и бесконечного расстояния. А затем перелистнул дальше, к более свежим, сделанным уже здесь, в Юэй. Здесь тон менялся. Появлялись диаграммы движений, расчеты мощности взрывов, слабые места в стиле боя, предположения об ограничениях особенности. «Каччан» все еще мелькало на страницах, но теперь это было имя соперника, которого нужно понять, чтобы победить. Или, как сегодня выяснилось, чтобы идти с ним в ногу. Изуку взял ручку и на чистом листе вывел: «Синхронизация. Б. и М. Наблюдения после спарринга 17.10». Он начал записывать, его ручка быстро скользила по бумаге: · Повышенная чувствительность к переносу веса при отмене атаки. Мои 0,3 секунды на реакцию. У него — вероятно, 0,25. Нужно сократить разрыв. · Блокирование «Затяжкой»: эффективно против точечных взрывов малой и средней мощности, но требует точности в сантиметр. Ошибка = ожог и потеря темпа. · Взгляд. Ключевой фактор. Он читает решение в глазах до того, как тело начинает движение. Требуется тренировка «пустого» взгляда, маскировки намерений… хотя с ним это вряд ли сработает надолго. Он писал, углубляясь в детали, и снова чувствовал тот же трепет, что и в детстве, но очищенный от страха. Это был трепет исследователя, стоящего на пороге великого открытия. Открытия, имя которому — они. *** На следующий день в классе воздух казался Изуку другим. Он ловил себя на том, что его взгляд сам по себе находит Кацуки, сидящего через два ряда и на парту вперед. Бакуго, как всегда, сидел развалившись, уставившись в окно, но его осанка была не расслабленной, а собранной, как у хищника на водопое. Казалось, он чувствует этот взгляд на своей спине. Один раз, во время скучной лекции Айзавы-сенсея, Бакуго резко, почти на тридцать градусов, повернул голову, поймав Изуку на месте преступления. Их взгляды встретились на долю секунды — алый и зеленый. Ни ярости, ни насмешки. Просто констатация: «Я знаю». Изуку не отвел глаз первым. Бакуго хмыкнул, едва слышно, и повернулся обратно к окну, но уголок его рта дернулся вверх. Одноклассники, конечно, ничего не заметили. Для них Бакуго был вечно взрывоопасным, а Мидория — вечно задумчивым. Но для них двоих эта тихая перекличка взглядов была громче любого крика. После уроков Изуку не пришлось ждать. Бакуго просто встал, прошел мимо его парты и бросил, не глядя: «Идем. Тот же полигон». На этот раз в раздевалке они переодевались в тренировочные костюмы молча, но без прежнего гнетущего напряжения. Это было деловое, рабочее молчание. Бакуго, завязывая кроссовки, бросил: — Вчера ты пытался прорваться под левую руку, потому что видел, что я готовлю правый хук. Это предсказуемо. Идиот. Изуку, застегивая куртку, кивнул. — Ты сделал финт на хук, чтобы спровоцировать именно эту реакцию. Я понял это уже после. — С опозданием, — отрезал Бакуго, но в его тоне не было обычного презрения. Была констатация факта. — Сегодня работаем над этим. И над твоей стойкой. Она слишком открыта справа, когда ты готовишь «Затяжку» левой. Они снова вышли на маты. И снова начался тот же стремительный, безмолвный танец. Но сегодня Бакуго был более вербальным, если его резкие, отрывистые комментарии можно было назвать вербализацией. — Шире шаг! Теряешь устойчивость! —Слишком рано открываешься для контратаки! Жди! —Эта дурацкая ухмылка у тебя на лице, когда ты что-то задумал! Сотри ее! Изуку ловил каждое слово, вплетая его в ткань своих движений. Они были живым учебником, и Кацуки был безжалостным, но блестящим преподавателем. В какой-то момент, после особенно удачного парирования, Изуку не удержался и сам выдохнул: — Ты используешь отдачу от маленьких взрывов для резкой смены направления… но после третьего подряд маневра есть микро-пауза, меньше секунды. Время для контратаки. Бакуго замер, отступив на шаг. На его лице мелькнуло нечто вроде удивления, быстро сменившегося узкой, одобрительной усмешкой. — Наконец-то заметил, долго думал. Не думай. Используй. И он снова ринулся в бой, и в его атаках появилась новая, почти лихорадочная ярость — ярость от того, что его наконец-то увидели по-настоящему. Так дни превратились в недели. Их «послеурочные» встречи стали рутиной, священным ритуалом. Они не говорили о них ни с кем. Для остального класса они по-прежнему были «взрывоопасным Бакуго» и «добряком Мидорией», чьи сложные отношения постепенно, со скрипом, менялись. Но никто не видел этой тихой, яростной работы в пустых залах после заката. Они исследовали пределы своей синхронности. Пробовали спарринг с закрытыми глазами, полагаясь только на слух и ощущение воздушных потоков от взрывов и движений. Оказалось, они могут предсказать до 70% атак. Пробовали ограничивать свои особенности: Бакуго использовал только одну руку, Изуку — только ноги. Это заставляло их изобретать, быть гибче, видеть в другом не просто силу, а бесконечный арсенал возможностей. Однажды, после особенно изматывающей серии, они рухнули на маты, лежа на спине и глядя в потолок, их грудь ходила ходуном. — Деку, — хрипло произнес Бакуго, не глядя на него. —Да? —Когда мы сражались с… — он запнулся, подбирая слова, что было для него редкостью. — Ты видел. То, что видел я. Да? Изуку понял без пояснений. Он говорил о Всемогущем, о тени былого могущества, о хрупкости их символа. О том, что их поколению предстоит нести эстафету, которая может оказаться тяжелее, чем они думали. — Да, — тихо ответил Изуку. — Видел. — Хм. — Бакуго закрыл глаза. — Значит, так. Никто больше этого не увидит. Только мы. Это было больше, чем доверие. Это было соучастие в самом сокровенном знании, в самом страшном секрете их мира. Изуку почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Ладно, хватит валяться, — резко встал Бакуго, отряхиваясь. — Еще один раунд. Я придумал, как сломать твою новую защитную стойку. Но именно эта их закрытость от мира вскоре была нарушена. На очередных командных учениях им выпало сражаться против команды Тодороки и Урараки. Задача была стандартной: «герои» должны были обезвредить «злодеев», охраняющих макет. Изуку, действуя в паре с Ураракой, разработал сложный маневр с использованием ее антиграви и своих воздушных волн, чтобы неожиданно атаковать с верхнего этажа здания. План был хорош, элегантен. И он сработал бы против кого угодно. Но не против Бакуго. Едва Изуку дал сигнал к началу, как Бакуго, который должен был находиться на другом этаже, вдруг выбил окно именно в том коридоре, где они готовились к прыжку. Он не видел их — помехи от конструкции здания блокировали прямую видимость. Но он знал. — Долго думал, Деку?! — прорычал он, и град сокрушительных взрывов обрушился на них, разрушая весь план в зародыше. В разборе полетов Айзава-сенсей, хмурясь, отметил: «Бакуго, твоя реакция и превентивная атака были сверхинтуитивными. Как ты понял, откуда будет угроза?» Бакуго, скрестив руки, бросил дерзкий взгляд на Изуку. «Он всегда лезет наверх, когда в команде есть Круглолицая. Это очевидно.» Но Изуку видел правду в его глазах. Это было не очевидно. Это было известно. Потому что он изучал Изуку так же пристально, как Изуку изучал его. Потому что их синхронность вышла за пределы тренировочного зала. После разбора Урарака подошла к Изуку, пока он собирал вещи. —Молодец, Мидория! Твой план был действительно крутым! Жаль, что Бакуго его так быстро раскусил. —Да… — Изуку улыбнулся, но его мысли были далеко. — Он… он просто хорошо умеет читать ситуацию. Очком выше, — раздался голос сзади. Бакуго проходил мимо, намеренно задев его плечом. — Но не достаточно хорошо. Завтра. После уроков. Буду ждать чего-то менее примитивного. И он ушел, оставив Урараку в легком недоумении, а Изуку — с горящими щеками и странным чувством гордости в груди. Это был вызов. Самый честный из всех возможных. *** Вечерние тренировки стали еще интенсивнее. Теперь они моделировали сценарии из реальных учений, из боев с преступниками, даже из инцидента с Лигой Злодеев. Они разбирали каждое движение, каждое решение, задавая друг другу безжалостные вопросы: «Почему ты повернул налево?», «Что бы ты сделал, если бы я использовал тут не «Апперкот», а «Кассовый Выстрел»?», «Почему ты не доверяешь своим ногам в ближнем бою?». Однажды ночью Изуку проснулся от собственного крика, в поту, с пульсирующей болью в руках — отзвук кошмара о войне с Преступностью. Он сидел на кровати, дрожа, когда в тишине прозвучал резкий стук в стену. Стук был четкий, раздраженный. Из комнаты по соседству. Комнаты Бакуго. Стук повторялся: Тук. Тук. Тук. Не «все ли в порядке?», а скорее «заткнись, я спать хочу». Но для Изуку это было как удар током, возвращающий в реальность. Он глубоко вдохнул, вытер лоб и лег обратно, прислушиваясь к тишине по ту сторону стены. Он не был один. Даже в этом. Особенно в этом. Их демоны были общими. На следующее утро за завтраком Бакуго, наливая себе сок, бросил, глядя в сторону: —Если будешь орать по ночам, я взорву твою дверь. Держи себя в руках. —Прости, — пробормотал Изуку. —Мне твои извинения не нужны. Нужно, чтобы ты не терял концентрацию. Кошмары — для слабаков. Но в его грубых словах Изуку услышал нечто иное: «Я знаю. У меня тоже. Двигайся дальше». И они двигались. Их связь, выкованная в соперничестве и отточенная в тишине пустых тренировочных залов, стала не просто инструментом. Она стала осью, вокруг которой вращался их мир. Они могли общаться взглядами в гуще боя, предугадывать действия друг друга с пугающей точностью, подстраховывать, не произнося ни слова. И вот настал день масштабных учений всего курса — симуляция городских боев в разрушенной зоне. Случайным образом (хотя Изуку начинал подозревать, что для Айзавы ничего не бывает случайным) они оказались в одной команде. Их задачей было эвакуировать «пострадавших» (манекены) из зоны обрушения, отражая атаки «злодеев» — других студентов. Все шло по плану, пока не рухнула одна из несущих конструкций, отрезав Изуку с двумя «пострадавшими» в ловушке на верхнем этаже полуразрушенного здания. Коммуникации заглушились помехами, а «враги» (Тодороки и Минеты) начали штурм. — Мидория! Держись, я вырежу тебе путь! — крикнул в рацию Иида, но его самого сковал лед Тодороки. Изуку, прижимаясь к стене, оценивал обстановку. Прыжок вниз с «пострадавшими» был слишком рискованным. Оставался прорыв сквозь строй… И в этот момент он увидел его. Бакуго, пробивающегося сквозь заградительный огонь льда и клейких шариков Минеты. Он не шел на помощь Ииде или другим. Он мчался прямо к его зданию. Их взгляды встретились через пыль и хаос. Изуку кивнул, указывая на слабую точку в стене перед собой. Бакуго, не замедляя хода, взметнулся в воздух серией взрывов, прицелился. — ДЕКУ! — его крик был не просто призывом. Это был сигнал. Координата. Мощный, сфокусированный взрыв выбил ровно тот сегмент стены, на который указал Изуку, не задев несущие конструкции. Через образовавшийся проем Изуку, обхватив манекены, совершил мощный прыжок, используя воздушную волну «Затяжки» для смягчения приземления. Он приземлился прямо на крышу соседнего здания, куда через секунду врезался, как снаряд, и Бакуго. — Тормоз, — простонал Кацуки, потирая плечо от отдачи, но его глаза горели. — Где остальные? — Внизу, у главного входа, скованы. Нужен диверсионный удар сверху. — Очевидно. Ты отвлекаешь двулицого. Я разберусь с шароголовым. Затем зачистка. Ни дискуссий, ни споров. Просто план, родившийся из полного взаимопонимания. Они действовали как единый организм. Изуку спустился вниз, намеренно показавшись Тодороки, и вовлек его в скоростной бой, оттягивая на себя внимание и ледяные атаки. Бакуго же, используя суматоху, устроил Минете засаду с воздуха, быстро нейтрализовав его клейкие снаряды серией точных взрывов. Освободившиеся Иида и другие члены команды завершили эвакуацию. Когда сирена, возвещавшая конец учения, прозвучала над полигоном, их команда победила. В разборе полетов Айзава долго молча смотрел на них — запыленных, потных, но стоящих рядом, не глядя друг на друга. — Синхронизация в бою между Бакуго и Мидорией, — наконец произнес он, — была на уровне, близком к профессиональным геройским дуэтам с многолетним стажем. Объясните. Все взгляды устремились на них. Изуку заерзал, чувствуя жар на щеках. Бакуго же, скрестив руки, бросил вызов самому Айзаве-сенсею своим взглядом. — Мы тренируемся, — огрызнулся он. — В чем проблема? — Проблемы нет, — Айзава прищурился, и в его взгляде мелькнуло что-то понимающее. — Продолжайте в том же духе. Остальным есть чему поучиться у такой… слаженности. *** Вечером того дня они не пошли в спортзал. Они просто стояли на крыше общежития, глядя на огни ночного города. Между ними висело неловкое, новое молчание. То, что было их личной тайной, стало достоянием класса. Мир вклинился в их замкнутую вселенную. — Айзава-сенсей что-то заподозрил, — хмуро произнес Бакуго, прислонившись к парапету. —Д-да, — согласился Изуку. — Но… это ведь хорошо? Что мы эффективны как команда? —Команда? — Бакуго фыркнул. — Мы не команда, Деку. Изуку посмотрел на него. На профиль, освещенный неоновым светом, на напряженный уголок рта. —Что же мы такое, Каччан? Бакуго долго молчал, его пальцы барабанили по бетону парапета. —Мы — мерило, — наконец выдохнул он, и слова дались ему с трудом. — Я — твое. Ты — мое. Мы — доказательство того, насколько далеко может зайти другой. Первый. И последний, кто будет видеть все. Он повернулся к Изуку, и в его алых глазах горел тот же огонь, что и в тот день в спортзале, когда он задал тот самый вопрос. Только теперь в нем была не просто констатация, а… требование. Обещание. — Так что не вздумай позволять кому-то еще понимать тебя так же. Это мое. Только мое. Понял? Изуку почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — теплое, твердое. Он больше не был тем робким мальчишкой, который следил за своим кумиром с бесконечного расстояния. Он стоял рядом. Он был тем, кого избрали в качестве единственного свидетеля, единственного соперника, единственного равного. — Понял, — сказал Изуку, и его голос не дрогнул. — Ты тоже, Каччан. Смотри только на меня. Уголок рта Бакуго дрогнул в едва почти невидимой улыбке. Он отвернулся, снова глядя на город. — Как будто у меня есть выбор, идиот. Ты всегда лезешь в самое пекло, куда не посмотри. Но в этой грубости Изуку слышал то же самое признание. То же обещание. Они стояли так еще долго, в тишине, под звездами, которые начинали проступать сквозь городскую дымку. Путь вперед был долог и труден, полон опасностей и непредвиденных поворотов. Но что бы ни случилось, у них было это. Их личная война, их личное перемирие, их нерушимая истина, высеченная в потаенных тренировках и молчаливом понимании. Первый и последний. Всегда.