На чужом месте

***       Был ли смысл в этих метках и родственных душах, когда человек, с которым кто-то состоял в нерушимой связи, любил другого?       Жан задавался этим вопросом каждый день на протяжение многих лет. Если подсчитать более точно, то десятилетие с лишним. Пока на работе разгребал документы или пытался заснуть после трудного дня на новой должности — должности капитана элитного королевского корпуса. Когда его маленькая дочка заливисто смеялась, сидя на его плечах, и дразнила младшего брата, прижимающего плюшевого медведя к груди. Столь провокационный вопрос — это не то, о чём бы Жан хотел думать, но иначе отчего-то не выходило.       С годами Жан становился всё более угрюмым и менее самоуверенным. Взросление являлось ужасным бременем, не вызывающим ни радости, ни праздничного настроения. Чем старше был человек, тем тяжелее казалась ноша на его плечах. О сожалениях даже говорить не стоило: за грустью следовала боль, часто — физическая. Жан за короткий промежуток времени легко мог дойти и до неровного стука сердца, и до прерывистого, жадного дыхания.       Если Жан начинал хвататься за рубашку и дышать как собака, Микаса сильно беспокоилась.       От представленной картины во рту без причины появился привкус горечи, а на губах — соли. Жан достал из шкафа бутылку вина, невесело усмехнулся и, звонко откупорив, отпил из горла, как рядовой пьяница на закоулках бедных районов, а не солдат и герой.       Какой был толк в том, что он герой, если собственная жена, терзаемая пустотой в груди, нуждалась в отголосках прошлого и другом мужчине?       Тоскливые мысли часто вызывались взглядом Микасы: хмурым, затуманенным дымкой воспоминаний и затянувшегося до бесконечности горя. Иногда серые глаза Микасы мимолётно светлели и искрились от нежности, но и той не хватало надолго, как бы она ни желала быть примерной женой и матерью. Наверное, её эмоциональные подъёмы случались в те мгновения, когда она видела схожесть маленьких Карлы и Гриши и кого-то другого.       Самой себя, Армина и придурка Эрена — некогда неразлучной троицы, а сейчас — спорящего по пустякам дуэта. Грубые обзывательства Жан старался не придумывать, хотя на постоянной основе срывался: пусть молодость напоминала о соперничестве и драках, а годы попозже — о войне и скорби, Эрен оставался в сердце навсегда, словно жирная чёрная клякса — на белом полотне. Оставался то ли как надёжный товарищ и хороший друг, из-за которого все и ввязывались в проблемы, то ли как жестокий монстр и объект воздыхания его, Жана, родственной души.       Той самой, что носила красный, выцветший за годы носки шарф, точь-в-точь повторяющий яркую татуировку на шее у неё и Жана. Шарф, который ещё в детстве вручил Микасе Эрен, её спаситель и пример для подражания. Если раньше Микасу тянуло прятать его от Жана в ящике комода, то сейчас она едва ли снимала его, что с Эреном ассоциировалось редко: здоровье на почве стресса ухудшалось, и Микаса мёрзла, попеременно кутаясь то в шарф, то в купленную Жаном шаль из овечьей шерсти.       Она старалась быть счастливой ради Жана и их небольшой семьи, всячески стремилась давить губительные чувства к Эрену и жить настоящим, но от прошлого убежать не могла. Её сердце болело и ныло от любви, Микаса медленно чахла от бессилия, и Жан, всегда понимавший и её горе, и её отчаянную тягу, искал всевозможные решения для создания в доме хоть какого-то уюта — именно так он и оказался её родственной душой.       Эрен же часто пренебрегал и Микасой, и её чувствами, а потому стать ей близкой и родной душой не смог ни в жизни, ни в посмертии. Однако ядовитой иглой, пронзающей сердце, он был с тех самых пор, как Микаса с ним встретилась. Мир оказался воистину жестоким: сердце осталось в вечной власти самонадеянного подлеца, а искалеченный разум и слабое тело — под надёжной опекой Жана, никогда не жалевшего для Микасы внимания и поддержки.       «О мёртвых людях либо хорошо, либо никак», — постоянно твердили сердобольные тётки на базарах и с рыданием сморкались в кипельно-белые платочки, оплакивая слухи о юном и самоотверженном мальчике Эрене, желавшим наказать всех врагов короны. Микаса на их слова позволяла себе вежливые улыбки, лишённые благосклонности, зато с лихвой полные презрения, а Жан — злые ухмылки. От их слов ему становилось тошно и противно. От письма Армина, который в очередной раз присылал приглашение на годовщину смерти своего лучшего друга, он бесился в сто раз хуже, чем на улицах Стохесса перед базарными клушами. От ровных сухих строчек, выведенных ловкой рукой Армина, целое десятилетие путешествующего по странам в качестве посла мира после учинённого Эреном кровопролития, Жану хотелось плеваться и выть диким зверем.       Вспоминая безжизненный взгляд Микасы, Жан сомневался, что вообще нуждался в приглашении на печальные посиделки у могильного камня под одиноко стоящим на холме деревом. У Жана было вечное напоминание о чужой смерти прямо под боком.       Чёртов шарф, скрывающий тонкую бледную шею, и изнывающая от утраченной первой и единственной любви Микаса, которая, протягивая Жану письмо, ласково гладила его по плечу в жесте утешения и нежности и давила слёзы.       — Урод ты, Эрен, — оторвавшись от бутылки и распития вина, выпалил с обидой Жан и, не дожидаясь ответа от мертвеца, ядовито зашипел: — Проклятый урод, разрушивший мою жизнь и жизни всех вокруг!       И трудно решить, за что больше Жан ненавидел Эрена: за высокие — совсем немного выше, чем у самого Жана! — баллы в кадетском училище, особый статус в армии и мировом сообществе или верность Микасы.       Пожалуй, за всё разом.       И, может быть, чуть-чуть за то, что тот умер, оставив всё это позади с непринуждённостью истинного смертника, а Жан, получив когда-то желаемые вещи, остался на чужом месте без каких-либо признаков удовольствия от жизни.       Ведь там, где особенные люди легко и рано умирали, но оставались в памяти народа на долгие века, простаки, как Жан, пытались жить честно и радостно, собирая близких по кусочкам, но лишались самого важного на этом свете.       Так необходимого счастья.