DO YOUR JOB

— Патроны!  Дум-Дум орет так, что вместе с Ви вздрагивает — половина улицы. Как будто у него в башке резонатор. Может, так оно и есть — сложно сказать, что вообще у Мальстрем в башке. Когда они переговариваются на «Олл Фудс» — кто-нибудь с первого этажа зовет кого-то, мельтешащего на третьем — Ви затыкает уши. И, как неподалеку от взрыва, приоткрывает рот.  — Ты забыла, — говорит он уже нормально. И выдергивает из багажника сумку. — Тяжелая — на, не тряси. — Точно, — она щурится, потому что Дум-Дум бликует на солнце. Свет играет по спайкам и кабелям. — Ну, давай. На связи.  — Ага. Пока она шагает к метро, он за ней наблюдает. Опирается о багажник. Тоже их коллективная тема — привалиться к чему-нибудь. Все время так делают, как будто держать тела в равновесии им тяжело.  Может, так оно и есть — тоже. Только ей, в общем, до всего этого — дела нет. В метро ее тормозит тощий безопасник, такого нереального роста, что Ви приходится запрокидывать голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Оно закрыто защитным экраном. — Вы провозите боеприпасы, — буднично сообщают ей с высоты. — Сколько там?  — Двадцать? — Ви деловито поправляет ремень. — По моим данным, сто пятьдесят. Ну да, как же.  — Да, офицер. С обратной стороны по защитному экрану разливается голубоватый свет. На счет сотрудника службы безопасности, обозначенного как «Кеннет Б.» поступает сто пятьдесят евродолларов. — Хорошего дня, офицер. Он ничего ей не отвечает — замирает. На секунду Ви кажется, что это мех. Под землей связь не ловит, так что ей приходится подключаться к городской ломанной сети. Пока она обновляет холо и листает контакты — ей нужна Реджина — в висках без перерыва брякают уведомления. Лучшая корейская кухня. Анонимные знакомства. Средство для увеличения члена. Спортивные стимуляторы. Ну кухню она даже кидает жалобу — под этим обычно скрывается какая-нибудь хрень. Вроде торговли органами. — Ви, я тебя не слышу, — голос Реджины прерывается, и картинка дрожит. — Найди нормальную связь, ты в какой-то жопе. —  Срочное, — Ви старается говорить тише, потому что со всех сторон к ней прижимаются тела. На затылок капает чей-то пот. — Надо увидеться, есть разговор. — Что? — Реджина пускает из ноздрей дым. — Нихуя не слышу. Чего тебе надо? Ты в порядке? — Надо, — Ви мотает головой, потому что поезд останавливается, и спешащий на выход мужик толкает ее в висок локтем. — Увидеться. Поняла? — Я заеду в Койото. Ты на районе сегодня? — Ага. — Через полчаса, — Реджинина картинка снова вздрагивает — поезд трогается. — Бля, Ви, связь говно. И ты грузишь мне какой-то спам — ты с городской локалки что ли? У тебя мозги взорвутся, отключайся. Поезд замирает в тоннеле, свет моргает — и линия обрывается. Ви видит в толстом стекле свое отражение — из левой ноздри тащится жирная кровавая капля. Оставляет широкий след. У нее болит голова. Ей надо нюхнуть.  — Че встала, кобыла, — мужик толкает ее локтем в висок — и шагает на платформу. Он же выходил станцию назад? На затылке у мужика выбрит аккуратный полукруг, и в череп впечатано что-то вроде металлического клеща.  Странный день. В «Эль Койото» висит плотный дым — за круглым столом у входа курит Синтия, на столе перед ней блестят початая бутылка рома и четыре загорелые ноги. Две от Пепе, и две, с татуировками на икрах — от парня, которого все зовут «Кучильо». Жена Кучильо ему не верна — он в этом уверен. Всем, кто смотрит на нее двусмысленно, он царапает краску на капоте здоровенным мачете.  Лицо Синтии теряется за ногами — как если бы она выпивала в лесу. А Пепе и Кучильо, не считая ног, теряются под потолком — среди мишуры и пиньят. Одну, похожую на морскую мину, они как раз пытаются закрепить над столом.  — Здорово, — говорит Ви, и пиньята вздрагивает — из-за нее выплывает лицо Пепе. Он широко улыбается — борода, аккуратно уложенная вокруг рта, меняет форму. — Выглядишь паршиво. Кто тебя так? — Ты про это? — Пепе тыкает пальцем в левый глаз — в похожий на моллюска, почти черный отек. — Голову себе не забивай. Упал.  — Ну да. Слышала, Хаято тебя искал.  — Это который? — Пепе морщится и сплевывает. — Как ты их различаешь — сука, они же все на одно лицо.   Синтия тяжело вздыхает и толкает его кулаком в икру.  — Не харкай тут. Пол чистый.  Потом поднимает стакан — смотрит через покачивающийся янтарь на Ви озорным глазом.  — Ты тоже выглядишь неважно, Вайолет. Хочешь, помогу с волосами? Вид у Ви не праздничный — вот уж точно. Потому что утром Мальстрем забрали ее на стремный мальстремовский завод. А потом — отправили к сумасшедшей мусорной суке. И это было — увлекательно, да. Если бы Джеки ей не позвонил, она бы не вспомнила, какой сегодня день. Дни перепутались у нее в голове. Все перепуталось.  Ей надо нюхнуть.  — Да я по делу, Синти. Меня тут ждут. — Ага, — на этот раз из-за пиньяты появляется рука Пепе — и тыкает в потолок. — Наверху. Только не засиживайтесь — мы люди скромные, нам тут не нужно прессы.  — Слышала, она забрала Тамару, — Синтия прикладывает стакан ко лбу. Ее лоб мокрый, и на стекле остается пот. — Тебя тоже хочет забрать? — Забрала? — Ее давно не видно. Сучка — а говорила, сделает все, чтобы найти Лили, — янтарь из стакана толкается в пухлые губы. — Раннеры, что с них взять. Всегда работают — в соло, а, Ви? С тем, кто больше заплатит. — Не обращай внимания. Она с утра бухает — не понимает, чего несет. Да, дорогая? — Пепе наконец-то расправляется с пиньятой — спрыгивает со стола. По другую сторону от Синтии об пол грохают ботинки Кучильо.  Синтия смеется — и впивается губами Пепе в бок. На майке остается маленькое пятно.

***

Реджина крутит в пальцах бутылку — фруктовую байду, по которой угорают стриптизерши в чайна-тауне, ну и — Реджина Джонс. Херню такого цвета, который в мультиках имеет кислота, разливают в тару, имитирующую стекло. Похоже отдаленно, зато ничего не весит. Подходит для вечеринок — потому что мало подходит, чтобы причинить кому-то вред. — Да ты не спеши, — она смотрит, как Ви дергает туда-сюда молнию на олимпийке — она никак не расстегивается. — У меня же никаких дел. — А какие у тебя дела? В смысле — какие планы на вечер? Ты празднуешь? — А ты меня приглашаешь куда-то? — Че? Нет, — молния наконец-то поддается — и олимпийка раскрывается. Под плотную ткань забирается прохлада. — Это вежливость, Реджи. Я типа поддерживаю разговор.  — А, — Реджина делает глоток кислотной бурды. — Так вот что это. — А ты снова не в настроении, да? — Ви шлепается напротив, кладет локти — на липкую столешницу.  — Не особо. Ну, давай, подними мне настроение. Ты же не просто так меня сдернула? Есть новости о… Ви прикладывает палец к губам. Голос у Реджины — такой, каким зачитывают новости. Только вряд ли стоит держать всех вокруг в курсе новостей. — Ты так орешь. Нет, я пока не нашла… — Сука… — Реджина принимается тереть виски.  — Да тише. Я работаю над этим, ладно? И еще — я нашла тебе материалы. — Материалы? — единственный глаз Реджины останавливается где-то у Ви на лбу.  Ви уходит из-под прицела — тянется к Реджине через стол и шепотом сообщает:  — Кибепсихи.  Потом шлепается обратно на задницу, подхватывает бутылку и тоже делает глоток. Бурда совсем теплая — сколько Реджи ее ждала? — Чего? — Я возобновила твои договоренности. Ну, про материалы, поняла? Реджина разглядывает ее секунд двадцать — потом кашляет в кулак, а потом, туда же — ржет.  — Боже, Ви…  — Я не понимаю… — Ты не понимаешь, ага, — Реджина вытирает выступившую в уголке глаза слезу. — Нихуя ты не понимаешь — если у тебя когда-нибудь были мозги, ты их проторчала. У тебя была задача — не то чтобы простая, но очень конкретная, окей?  — Доктор Акихито… — А. А ты помнишь, что я тебе говорила про доктора Акихито?  — Ну, что-то параноидальное… — Что осторожность не помешает, ну да. Он уже втирал тебе про славное прошлое и все такое?  — Что он работал…  — Да-да. А знаешь, за что его выперли оттуда, где он работал? — Он ушел, потому что… — Из корпораций не уходят, Ви. Нет, ну может вперед ногами. Может, в твоих фантазиях. Но есть реальность. И в ней доктор Кобаяси — типа военный преступник. Он лишен полномочий и уволен из Арасаки три года назад.  — Серьезно? У корпов бывают такие обвинения? Что нужно было…  — А это ты у него спроси. Я смотрю, вы поладили. Ви, я хочу чтобы ты поняла — чтобы ты, блять, запомнила. Ты не имеешь к этому проекту никакого отношения. Кроме такого, которое я тебя попросила — чисто по дружбе — заметь. Я рассчитывала на тебя — думала, твоих талантов хватит, чтобы найти одного человека. И вот я здесь — но никакой информации об этом человеке нет, верно? — Но я могу помочь. Доктору Кобаяси, тебе — всем. Я хочу помочь, Реджи.  — Неужели.  — Ну, док зашерил мне кое-какие данные. И я заметила…  — А, ну да, ты же у нас тоже — док. — Я работала в Сен-Жермене в Атланте, вообще-то.  — Несколько месяцев. — Полтора года. Ассистировала…  — Уборщику? — Я была санитаркой. — Ну да, я и говорю — ты мыла полы. В дурке. Несколько месяцев, — Реджина задевает пустую бутылку локтем — пластик с некрасивым звуком катится под соседний стол. — Если ты думаешь, что это делает тебя экспертом по части психиатрии, ты очень ошибаешься. Ви ничего не говорит. Реджина вздыхает — потом лезет за бутылкой. — Ладно, прости. Я знаю, тебе нравится представлять себя, эээ, рипером? Мозгоправом? Неважно — мне вообще насрать, почему ты это делаешь — фантазируй ты хоть о месте в парламенте НСША, это твое личное дело. Но когда я нанимаю тебя, чтобы ты нашла человека, я жду именно такой результат, понимаешь? А ты не даешь мне результата, Ви, ты играешь в больницу, и еще — долбишь с утра до ночи, а потом впариваешь мне своих дилеров в качестве — кого, партнеров? Как ты вообще с ними…Что ты дала взамен?  — Просто дала, — Ви пожимает плечами. Глаз Реджины делается круглым. Ви смотрит в него с полминуты. А потом фыркает — и с размаху хлопает Реджину по колену.  — Да расслабься, ты сегодня такая серьезная. Они же почти мехи, им насрать — вряд ли с ними можно, ну. Договориться таким образом.  — Так какая была цена? — У чего?  — У твоих… у наших. Материалов.  — Приемлемая, не парься. А по части Тамары — я же сказала, что работаю над этим. Это не так просто. Было бы просто, ты бы ко мне не обращалась, верно?  Верно. И все-таки — в последнее время у всех только и забот, напоминать Ви, какое она бездарное говно.  Ну, кроме разве что…  «Салют, Вайолет Ви. За сегодня — пойдет. Уже скучаем — тащи завтра задницу к нам пораньше. И не думай включать динаму, мы обидчивые». Сообщение приходит по зашифрованному каналу — Ви ничего не может написать пользователю subject_R в ответ. Впрочем, вряд ли пользователь subject_R собирался с ней болтать — и за это она готова его расцеловать. Метафорически. 

***

— Рождество Твое, Христе Боже наш, — Падре поднимает сверкающий крест высоко над головой. — Озарило мир светом знания. — Славься, — шепчет Гвадалупе. Блики от креста ложатся ей на макушку, щедро залитую лаком.  — Чем воняет? — спрашивает Джеки и опрокидывает в огромную миску банку кукурузы. Немного подумав, протыкает ржавой открывашкой вторую.  — В машине ковырялась, — Ви вытирает лицо. Брызги из банки разлетаются во все стороны. — А она в этот момент горела? Блин, чика, ты типа как… гудрон.  — Да, дорогая. Пойдем, сделаем что-нибудь с твоими волосами, — Гвадалупе вставляет в растянутую мочку тяжелую серьгу. — В таком виде тебе нельзя в церковь. — Ну, церковь у нас так-то тоже не в лучшем виде, — Ви вылезает из-за стола — поднимается за Гвадалупе в ванную. Шагая по ступенькам, мама Уэллс покачивает бедрами, и оранжевая юбка ходит из стороны в сторону. Ткань почти не мнется и при ходьбе издает странный звук. Как будто у Гвадалупе под ногами хрустят сухие жуки. — Я, наверное, приму душ.  — Конечно. У нас еще полно времени, — мама Уэллс придерживает дверь, которую Ви пытается закрыть. Проходит в ванную следом.  Вот блять. Ви вообще-то хотела… У нее в кроссовке два грамма фена, сняла сразу, как усадила Реджину в такси. Она снимает кроссовок, покачивает, как младенца — немного ждет. Но Гвадалупе не уходит.  Поворачивается к зеркалу и принимается собирать помаду, выступающую за контур губ, краем полотенца. В ванной тесно — они смогут разойтись, только если мама Уэллс покрепче прижмется к раковине, а Ви — к стене.  — Я тебе не мешаю? — спрашивает Гвадалупе. — Ты так редко приезжаешь. Никак не могу на тебя насмотреться. — Нет, мамасита, ну что вы, — Ви тяжело вздыхает и кидает кроссовок в угол. Потом выбирается из второго. — Ты похудела, — мама Уэллс оставляет губы в покое. Поправляет бумажный цветок в  волосах. — Не болеешь?  — Много работы. — Ну да. Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — А? — Ви почти не слышит ее — вода колотит по стенкам кабины и по лицу.  — Я говорю… Меня всегда удивляло, как хорошо вы ладите с Мигелем. Честно скажу, я была в шоке, когда ты решила уехать — вы были как небо и земля. Но когда ты вернулась из Атланты… Когда стала взрослой — я поняла, что вы очень похожи.  — Да мы все время спорили. Поверьте, мамасита, не так уж много у нас общего — так что вы были правы. Как всегда. — А ты меня, кажется, не слушаешь. Как всегда, — Гвадалупе протирает зеркало полотенцем — ткань скрипит о стекло. Потом Ви слышит, как хлопает дверь.  В маме Уэллс ее больше всего бесят две вещи. Первая — привычка ни к селу вспоминать мертвых сыновей. Вторая — этот драматичный тон, от которого бегут мурашки. Это все телек, точно. Когда нет дел в баре, Гвадалупе с утра до ночи залипает в мыльное мексиканское говно. Никак не могу на тебя насмотреться — как же. Как будто в этом сраном городе кому-то до кого-то есть дело. Здесь невозможно побыть одному — только и делаешь, что толкаешься в толпе. Над толпой водят мордами камеры. Даже когда ты спишь, через твое тело бегут сигналы — и собираются где-то на серверах. Все вокруг соединено в сраную сеть.  И все равно каждый — сам по себе.  И где, блять, ее кроссовки?  Ви несколько раз обходит ванную — но факт остается фактом: ее обуви и ее фена здесь больше нет.  Приходится спускаться на первый этаж босиком. Джеки мешает салат черпаком. За его спиной гудит стиралка — время от времени в иллюминатор врезается резиновая подошва.  — Я закинула постирать, — сообщает Гвадалупе. — Такие грязные, как ты в таких ходишь. Возьмешь что-то из моего.  — Да, я вижу, — вздыхает Ви. — Спасибо. Обувь Гвадалупе ей велика — когда она укладывает в черную туфлю ступню, между пяткой и задником остается пустота.

***

— Ибо через знание были научены служащие — поклоняться Тебе, солнцу Правды. И знать Тебя, Великий Восток. Господи, слава Тебе. По узкой груди Падре блуждают лучи прожекторов. Раньше здесь был клуб — и кое-что от освещения оставили. Как-то Ви спросила у Джеки, не кажется ли ему это странным. Но Джеки ответил, что в церквях всегда заморачиваются со светом. Что в прошлом их вообще строили так, чтобы в определенные часы солнце заглядывало в определенные окна. А чтобы было веселее, в окнах выкладывали картинки. Цветное стекло красиво разбивало свет. На танцполе перед Падре толпятся с полсотни Валентино. Пахнет потом и бумажными веерами. Одновременная работа вееров не помогает от жары. Они рассекают воздух оглушительно, как будто клуб — банка, и в нее попались десяток бабочек. На веерах отпечатаны цветы и драконы. — Сесар, — Ви маленькими шагами пробирается на бронзовый блеск — когда прожектор выхватывает из толпы руку Диего, соседи жмурятся. — Эй, пс, Сесар! — Че? — давит Сесар в ответ, не поворачивая головы.  — Есть че? Очень надо, гвэй. — Ты с ума сошла? Мы же в церкви! Прости господи, — Диего размашисто крестится и тоже принимается шагать — от Ви подальше. Не повезло.  Когда Падре наконец опускает крест, с улицы доносятся взрывы. Фейерверки в Найт-Сити запрещены, но их все равно запускают каждый год. Из разных точек — кто-нибудь из Валентино поднимается на крышу, устанавливает заряды. И в полночь маленькие ракеты взвиваются в воздух, угрожая дронам и ави.  Несколько лет назад фейерверк запускала Ви. Не официально — так-то Падре попросил об этом Мигеля.  — На, — Мигель сует ей в задний карман тяжелую зажигалку и долго не убирает руку. Греет о ягодицу — погода тогда была другой, и руки у Мигеля были холодными. — Сейчас поджигать? — Не, пока ждем.  Далеко внизу блестит перекресток. Недавно прошел дождь — вывески, фонари и фары отражаются от асфальта.  — Красиво, да? — спрашивает Мигель.  — Не знаю, — Ви вздыхает и подходит к самому краю крыши. — Все так заебало.  — Что, Падре загонял? — Если бы. Меня никто не воспринимает всерьез, Мики. Мне не дают запустить даже сраный салют — прикинь. Я же спрашивала у Падре. А он сказал — не беспокойся об этом. Он никогда меня ни о чем не просит. — Ну, в итоге-то ты здесь, — Мигель тянет ее за локоть от края подальше. — Уверен, ты бы не подвела Падре. Просто зря ты даешь маме тебя опекать — продолжишь в том же духе, будешь сидеть дома, пока ее не приберет господь. А такие, как она, поверь, живут долго. — Мики!  — Надо уметь постоять за себя, поняла? Если хочешь работать — это твое дело. Ты уже взрослая, ты даже свою сраную школу почти закончила. Так ей и скажи. Это же она просит Падре тебя футболить — святой отец, будьте милосердны, поберегите моих детей… Она бы и Джеки прятала под юбкой, если бы не была такой жадной стервой. Но он все бабки тащит ей — так что. — Ну хватит, — Ви шлепает его по губам. — Нельзя говорить так о матери, Мики. — Да она пиздит, Валентинка — про свое огромное материнское сердце и все такое. Про то, что хочет нас защитить — когда выкидывает всякую хрень.  — Не хочу это слушать.  — Знаешь, что она делала, пока отец ломал Габи кости? Или когда запирал нас в гараже — на три, на четыре дня? Ты не знала нашего батю — поверь, знала бы, все бы про нее поняла. Она просто смотрела. С костями был такой пиздец, — Мигель похлопывает себя по предплечью, и золотистые пластины звенят. — Вот тут под кожей было видно осколок. Габи подошел к ней, а она сказала только — ты слышал, что тебе сказал отец. Иди в свою комнату. И ложись спать.  — Наверное, так было правильно. Тогда. Ты же был ребенком, откуда ты знаешь…  — Да нихуя в этом не было правильного, — Мигель отряхивает место, по которому только что бегал пальцами. — Ей всегда были нужны только бабки, Ви. От отца. Потом от меня. От Джеки. И от тебя были бы нужны — просто насчет тебя у нее нет уверенности. Ты ей не принадлежишь — так, как мы. Твои деньги потекут мимо ее кармана — вот чего она боится. Поэтому ей лучше держать тебя при себе в качестве — чем ты там занимаешься? Убираешься у нее дома?  Тут в кармане у Мигеля звенит таймер. И он меняется в лице — показывает золотистые клыки. Улыбается. — Давай! Ви подносит зажигалку к фитилю, и над ними со свистом поднимаются маленькие ракеты. Одна раскрывается белым, а вторая — золотым.  — Я хотела с тобой кое о чем поговорить, Мики, — Ви смотрит, как белые и золотые отблески ложатся Мигелю на запрокинутое лицо. — Как раз насчет того, что я сижу дома, и все такое. Помнишь, когда-то ты предлагал… Короче — ты возьмешь меня в Атланту? Теперь Мигель смотрит прямо на нее. Огни над ними гаснут, и несколько секунд Ви видит на месте его лица только темное пятно. Потом из темноты проступают знакомые черты.  — А как же школа? Ты два года говорила…   — Да похер. Там осталось-то. И ты че, не купишь мне аттестат? — Да куплю, конечно, — он снова сует руку ей в карман. Потом вторую. — А мамочка тебя отпустит?  — Перестань, — Ви откидывается назад — наклоняется над краем крыши. — Мики, если ты еще хоть что-нибудь скажешь про свою… про нашу мать, я никуда не поеду, ты понял? — Все-все, никаких матерей — кроме Мадре Марии, конечно. С Рождеством, Ви, — Мигель сжимает пальцы сильнее — так, что у Ви на заднице, наверное, останутся синяки. — Кстати, раз уж мы едем в Атланту и все такое. Ты могла бы не называть ее нашей матерью?  Ви фыркает и толкает Мигеля в грудь. — Че, и братиком тебя не называть? — Ну, хотя бы не на людях. — Не, Мики, так не пойдет. Сам посуди — братик вытаскивает сестру из трущоб, заботится и все такое. Это как отец-одиночка, только круче. Людям такое нравится. А мы же хотим нравится людям, да? У тебя же умный бизнес, совсем не то что здесь — вот и сделаем все по-умному. — Мой бизнес — не твоя забота.  — А я хочу, чтобы была моя. Если не возьмешь меня в долю, хули мне с тобой ехать? Падре не хочет со мной работать — ладно, но я слышала наши соседи открыты к сотрудничеству. Может, мне больше повезет в семье Окадо, как считаешь?  Мигель убирает руки из ее карманов — скрещивает на груди. — Хочешь на Чпок-стрит стриптиз плясать, серьезно?  — Могу сплясать тебе. Но это если ты не будешь залупаться.  — Ты че, меня шантажируешь? — Немного. Видишь — я очень способная. Я тебя не подведу. Мики, ну пожалуйста — знаешь, что я в тебе люблю? Ты же единственный свободный человек в этом городе. И я очень хочу пойти с тобой. Работать с тобой. — Это не так круто, как тебе кажется, Валентинка. Обычная работа.  — А вот и нет. Информация рулит миром, разве нет? А ты рулишь информацией. — А ты че, хочешь рулить миром? — Мигель немного расслабляется. Встряхивает руками, пару раз сжимает и разжимает кулаки.  — Типа того. Ну не прям целиком — просто я хочу, чтобы у меня был выбор. Здесь я чувствую себя — типа городской крысой, знаешь. Я бы хотела быть кем-то другим. — Крысоловом?  — Чего? — Ничего, — Мигель обнимает Ви за плечо, разворачивает к городу и рассекает свободной рукой воздух — рисует широкую дугу. — Конечно, я возьму тебя в Атланту. Смотри — сраный Найт-Сити у наших ног. И кто здесь крысы, а?

***

После службы толпа перетекает из церкви — в Эль Койото. Ви немного отстает, потому что выпадает из туфель. И потому что по пути — задумчиво разглядывает крыши. Крыш, правда, почти не видно. В Хейвуде стоит густой смог. — Эй, чика, — из дымки выныривает Джеки. — Шевели булками. Ты какая-то вареная — все норм?  — Мне надо нюхнуть, — сообщает Ви. Одна из туфель слетает. Немного подумав, она скидывает вторую. И протягивает обе — Джеки. — На, только не потеряй, это мамины. У тебя как, есть че? И я, кстати, не видела Мисти. Она не приедет? — Ты же знаешь — мама не хочет ее видеть. — А меня че, хочет? Но я же здесь.  — Да брось, Ви. Терпеть не могу тебя трезвой — ты похожа на городскую сумасшедшую, знаешь? Конечно, хочет. Мы все хотим. Эти твои переезды…  — Он попросила со мной поговорить? — Ага.  — Так и подумала.  — Она тебя любит.  — Типа того, да. А ты сам-то как, не надумал переехать? — Зачем? — Джеки смотрит на нее — без понимания. — Не знаю. Вы с Мисти давно вместе…  — А. Да не, это Мисти переедет ко мне. Когда будет готова. — Она терпеть не может Хейвуд, ты же знаешь. — Ты бы выпила чего-нибудь. Ну или нюхни, раз надо, — Джеки поудобнее перехватывает туфли и ускоряет шаг. — С тобой невозможно иметь дело, когда ты такая.  Ви тоже шагает быстрее, пытается его догнать. Но Джеки переходит почти на бег — дает понять, что идти с ней рядом больше не намерен. С радостью свернул бы, если бы только было, куда. Его спина почти теряется в тумане. — Ты никогда не чувствовал себя здесь чужим, Джекито? — тихо спрашивает Ви. — Че? — орет Джеки. Спина ненадолго замирает.  — Говорю, пошел ты. Пиздуй, че я, сама не дойду.  — Ага, ща. Повесишься по дороге — а я буду виноват.  — С чего мне вешаться?  — А я ебу? Ты странная в последнее время. И от тебя воняет. — Гудроном, ага.  — Мальстремом, — Джеки закуривает — в тумане загорается огонек. — Ковырялась в машине, ну да. Чем бы ты там не занималась с этими уебками, это плохо на тебя влияет, поняла? — Я работаю с Реджиной кое над чем, я же говорила. При чем тут… — Да мне насрать, над чем ты работаешь, Ви. Просто будь добра все дерьмо оставлять за дверью дома моей матери. Сейчас мы туда зайдем, и ты сделаешь нормальное лицо, окей? — Да окей, не ссы. Чего ты завелся. Ви проходит мимо Джеки — он появляется из тумана, как айсберг. Приоткрывает рот, как будто хочет еще что-то сказать. Но ничего не говорит. 

***

В Эль Койото к ней подлетает Пепе — сует под дых пластиковую тарелку. В тарелке столько салата, что края гнутся под его весом. И салат падает им под ноги.  — Счастливого Рождества, Вайолет! — Ага. Пепе, слушай, мне надо…  — Да знаю! — он подмигивает Ви уцелевшим глазом, а потом втыкает палец ей в салат. — Все уже там. Потом сочтемся.  — Ты настоящий друг! — Ви ставит остатки салата на ближайший стол. Разбирает его — прямо пальцами. Но ничего не находит.  Вот сука. Оборачивается — у входа, там где она встретила Пепе, остатки салата размазывают по полу — десятки ног.  — Извините, — Ви врезается в толпу, пытается убрать с заветных граммов — чужие ботинки. Опускается на четвереньки и возит по полу — руками. — Я тут ищу сережку. Немного разойдемся, окей? — Ты сдурела? — Гуадалупе сворачивает полотенце в тугой жгут и стегает им воздух — Ви едва успевает увернуться. Подхватывает с дивана куртку и прячется за Мигеля. Второй удар приходится ему по груди. Потом Гвадалупе замахивается снова. Ударяясь о плечи Мигеля, полотенце звенит. — Вы закончили, мама? — когда Гвадалупе останавливается перевести дух, он берет Ви за локоть и тянет к двери. — С тобой я вообще не разговариваю. Вайолет! Ты никуда не поедешь.  — Это не вам решать. Идем, Ви. Что ты хотела сказать маме? — Мигель обо мне позаботится. Не переживайте, — Ви на секунду высовывается из укрытия, и у ее лица тут же щелкает полотенце. — Ну, не совсем это. Но ладно. Идем уже. — Ну нет. Только через мой труп! — Гвадалупе швыряет полотенце, огибает Мигеля и ложится у двери. Скрещивает руки на груди. Ее грудь поднимается и опадает с огромной скоростью. — Мама, ну хватит. Вставайте, — на лестнице мнется Джеки. Стоит на предпоследней ступеньке, и не решается сделать шаг.  — Джеки, сделай что-нибудь! Это же твоя сестра.  — Мигель о ней позаботится, вы же слышали.  — Она ему не сестра, мама. И вам — не дочь, — Мигель толкает дверь и перешагивает через Гвадалупе. Когда заносит над ней ботинок, она крепко зажмуривает глаза. — Она поедет, куда захочет.  — Это же ребенок, Мигель. — Я не ребенок, — она берется за протянутую руку Мигеля и шагает следом. Когда Гвадалупе хватает ее за лодыжку, Ви бросает в холодный пот. Как будто она заплыла на глубину, но нога вдруг запуталась в каком-то мусоре. — Вы не можете удерживать меня здесь. Отпустите.  — Мама, ради бога, — Мигель слегка толкает Гваделупе в бок носком ботинка. Но она сжимает пальцы еще сильнее. Знаешь, что она делала, пока отец ломал Габи кости? Просто смотрела.  Глаза Гвадалупе блестят — как всегда, когда она злится. Зрачки раздуваются — как будто готовятся стрелять. Ви сует руку Мигелю в карман, и наставляет прямо промеж блестящих глаз — настоящий пистолет.  — Отпустите меня. Сейчас же.  В квартире становится так тихо, что Ви слышит, как в кухонное окно скребется уличный кот. Гвадалупе приоткрывает рот, пару раз хватает воздух — как будто задыхается. И кладет обе руки ладонями вверх у висков.  — Пошли, — Мигель снова дергает Ви за локоть. Почему-то они не идут к лифту — спускаются по пожарке. Пистолет тяжело оттягивает руку, и она передает его Мигелю. Он молча убирает его обратно в карман.  Арчер Мигеля припаркован в тени между зданиями — он специально оставил машину здесь, чтобы утром внутри их не ждал гребаный ад. И положил в салон — две полуторалитровые бутылки воды, орехи и конфеты. Со вкусом, от которого у Мигеля сводит лицо. Ви пару раз дергает за ручку, но дверь не открывается. А потом ей на затылок опускается тяжелая ладонь. Мигель прикладывает ее лбом о стекло, тянет за волосы назад — и прикладывает снова. Так, что у Ви темнеет в глазах.  — Сдурел? — она пытается вывернуться, но он держит крепко. Тянет ее на себя. Ви приходится встать на носочки — иначе у Мигеля в кулаке останется белобрысый скальп.  — Еще раз увижу, как ты тычешь пистолетом в мою мать, — его губы почти касаются ее уха. — Я откручу тебе твою тупую башку, ты поняла? — Да ты же ее ненавидишь… Мики, отпусти меня! — Ты поняла? — Да! Да блин, отпусти. Мигель убирает руку, и Арч коротко сигналит — о разблокировке дверей.  — Садись в машину.  В зеркало заднего вида Ви смотрит, как Мигель аккуратно укладывает в багажник сумки. Собирается передать ему рюкзак, но, немного подумав, убирает под ноги. Потом он садится за руль, запускает двигатель и протягивает ей пачку сигарет.  — Я не курю, — тихо говорит Ви.  — Как хочешь, — он сует сигарету в рот, и машина трогается. — Что поставить? — На твой вкус.  Мигель кивает и принимается переключать станции — не задерживается ни на одной дольше, чем на пару секунд. Ви отворачивается к окну. За стеклом тянутся вывески — на солнце, пока не горят неоновые огни, они кажутся обескровленными и очень старыми. — Извини, — наконец говорит Мигель — и голос у него подрагивает, как будто он — диктор, и между ним и Ви что-то фонит. — Все будет хорошо.  — Это ты меня извини. Хочешь, я ей позвоню? — Да ну нахуй. Вечно из-за нее какие-то проблемы, скажи?  — Типа того. Когда они выезжают за кордон, Мигель сворачивает на обочину. Арч зарывается колесами в песок.  — Иди сюда. Ви отстегивает ремень и залезает Мигелю на колени. В машине тесно — макушкой она упирается в потолок.  — Не болит? — Мигель нажимает пальцами ей на лоб.  — Нормально.  — Хорошо, — он глушит машину, потом крепко сжимает Ви за плечи и слегка встряхивает. — Ну же, улыбнись. И она ему улыбается.  — Эй, Ви. Ви! — сквозь грохот музыки и шорох одежды, и удары ног по покрытию — она вдруг слышит голос Пепе. — Давай сюда. Вот тут, смотри.  И она ползет на голос — и лес ног правда редеет, и на секунду ей кажется, что она видит заветный зиплок. А потом над ее головой громко хлопает — это Пепе разбивает пиньяту, на которую убил добрую половину дня. И на Ви проливаются — блестки и серпантин.  И бар взрывается — аплодисментами. Ви выпрямляется и ненадолго, случайно встречается взглядом с Гвадалупе. Мама Уэллс возвышается за барной стойкой. Громко смеется и смотрит прямо на Ви. Ее волосы блестят, а над головой собирается, навроде нимба, неоновый свет.