____

Всё разрушено. Всё, что строилось на протяжении этих долгих и мучительных лет разлетелось прахом. Да и то, что починено за последние несколько лет, тоже. «Революция без жертв — ничтожная ложь» — вот что твердят мне бесконечные вспышки боли, именуемые мыслями. Они разрывали, вспарывали давно кровоточащую плоть. Я смотрю из окна своей московской квартиры на оцепленную дорогу и кажется схожу с ума. Гусеницы танков продавливают колеи в податливом горячем асфальте. Они блядски развратно медлительно прожигают новые шрамы у меня на груди. Вот уж не думал, что Москва ещё хоть когда-нибудь увидит военную технику. О, это оружие не для врага. Оно для меня. Они хотят просто убить меня. Тысячелетие строившаяся церковь сверкает своими колоколами, которые вскоре станут тарелочками для местного тира. Ай, хороши парни. Стреляют метко, выбивая весь дух. Резко выдыхаю от охватившего всю грудь спазма. Бездумно прикусываю губу, чувствую железо на языке. Ах, лишь бы оно было от крови. Белее мертвой кожи олово моих часов плавится под напором надругательского пламени. Оно порочит остатки чести своего государства. Моей чести. Но кому до этого есть дело, когда для миллионов моих детей вновь и вновь играет пресловутое Лебединое озеро? Как несчастен был бы Пётр Ильич, узнай он, каким образом используют его произведение. Да только он лежит в могиле, а мёртвым слово не давали. А этим правилом пользоваться научились все, кому не попадя. Кому это говорить, если не мне, если я сейчас чувствую все наточенные ножи ненависти и злобы? Вновь поднимаю руку, снимаю наложенные пару часов бинты, разрезаю пока ещё не совсем сошедшуюся плоть. Из разреза вытекает вся дрянь, сошедшаяся во мне в этот час. Чернейшим потоком безразличия и боли, кровь как ночь стекает на давно потемневший ковёр. Так честнее. Не чувствую ни единого движения. Везде витает тревога, где-то даже слышен плач. Уже тоскуете по мне? Рановато, ещё не дотлело. Ещё новости не разлетелись по всей стране. С обшарпанной стены взирают лики святых. Они довольно смотрят в прекрасное будущее. Ну как оно вам, прекрасное далёко? Великолепно, правда? Правда, я спрашиваю?! Пытаюсь сделать вдох поглубже, чтобы не заорать от очередного преступного залпа. Сгустки порочной крови, скопившиеся в горле, не дают сделать этого. Крик рвётся наружу, еле держусь. Незачем тревожить людей лишний раз. Их сердца и так переполнены страхом перед происходящим. А страх в моём сердце уже давно переливается через край. Он бьется по венам в сумасшедшем темпе, не давая сделать и лишнего движения. Он замораживал, отгораживал, покрывал и вырывал зубы, ногти, впивался не хуже пуль в голову, в плечи, в руки, сгибал к земле, вскидывал к небу, расшибал о построенные за последний век стены. В какой-то момент боль достигает пика, ноги уже совсем не держат, скатываюсь по стене на пол, залитый моей собственной кровью. Смерть кружит над этой лужей, но лишь тихонько приобнимает меня за плечи, обещая скорую встречу. Но эта потаскуха бросает меня ежечасно, ежедневно, ежегодно, каждый раз разбивая сладостную надежду на прекращение этих мучений. Она лишь игриво шепчет в измазанное кровью ухо пару слов любви и скрывается в ветре, стелющимся из раскрытого окна. Он принес с собой запах пороха и костра. Я бы с радостью сжёг в этом костре и свой паспорт гражданина Советского Союза, и паспорт гражданина Российской Федерации, хотя бы потому что ни того ни другого не существует. Чувствую, как тысячи голосов соглашаются со мной. Издевательски бесполезные бумажки, которые прекрасно могут сгнить как и все вокруг, если оставить на пару тысяч лет. Давно я не чувствовал себя настолько потерянным, даже при развале СССР. Тогда я мог ощутить хоть немного, но внутреннее единство. А сейчас под грудиной мерзко распускается питающийся кровью предательский цветок, пыльца которого как амортенция для всякого грязного люда. И они собираются, они выхаживают его, старательно поливают своей ненавистью, подпитывают и себя, и его. Потемневшая кровь чувствуется на языке кипящим железом. Оно заливается и в рот, и в ноздри как в форму для выплавки, стараясь отлить из меня хоть что-то крепкое. А я не могу двинуться. Конечности скованы судорогой и не позволяют и помыслить о движении. Я как на хирургическом столе, меня разделывают на куски. Этот кусочек побольше для вас, сударь, вы больше всех наворовали. А этот для вас, вы пустили больше всего крови. А грудинку для вас, ведь вы умудрились разрушить 70-ти летнюю крепость! Браво. Не подавитесь, господа. Вы стали каннибалами. А я вместе с вами. Ненасытно пью уже покрывшуюся плёночкой кровь, как сбежавший из пустыни. Моя кровь, другой не будет. Нельзя отпускать, нельзя! Не уходите, вам же здесь будет лучше. Прошу, молю вас на коленях. Не бросайте меня, не можете же вы быть такими бессердечными! Собственное сердце в банке истерично постукивает о стеклянные стенки в углу комнаты. По квартире насмехательски льётся «Русский танец» из третьего действия балета. Предчувствие дикой плски войны сводит с ума. Тошнота поднимается к горлу. Прошло только три четверти балета. Ждёт с чеченской винтовкой в руках четвёртое действие.