Евангелие

«Но не всегда будет мрак там, где теперь он огустел» Книга пророка Исаии гл.8 ***       Шекспир говорил: «Ад пуст — все черти здесь». Многие, даже верующие, считали, что земной мир и есть ад, что люди проходят через муки смертной жизни, дабы после оставить все свои грехи, раскаяться и бессмертной душой вознестись в рай, быть подле своих родных и Бога, чувствовать его любовь.       Агния не считала этот мир Адом и не думала, что когда-нибудь увидит его, пока не оказалась в другом мире.       Пыль лезла в горло и легкие, сухой воздух раздражал слизистую, и Агния судорожно закашлялась. Мышцы ныли, связки окаменели, тело плохо слушалось. Еще с пеленой на глазах и дрожащими коленями Агния поднялась, касаясь рукой стены дома — рыхлый камень был холодным, как лед, и грязным, как грешные помыслы рабов Божия, — и вышла из переулка на широкую залитую солнцем, будто бы теплую, улицу.       Окутывающая, всепоглощающая, ее тень, казалось, почти касалась голых стоп. Почти кусала, но небрежно, без зла, словно разделяя участь.       — О, Господи… — Агния распахнула глаза, в голубом стекле которых отражалась тьмою сотканная стена.       В ушах стихло, и можно было услышать шумно вдыхаемый через нос воздух, хруст шейных позвонков и скрип песчинок вперемешку с сухой землей, когда Агния резко повернулась в другую сторону.       Стена. И еще, и еще… это… дьявола…       Клетка. ***       Господи, помоги…       — Отче наш…       …не оставь меня, рабу твою…       — …да святится имя Твое…       …в трудный час. Не дай лукавому сбить с дороги…       — …Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки.       Господи. Сын Божий. Святой дух. Помогите.       — Аминь.       Она ходила меж домов, пока не нашла переулок без окон и спряталась за старой прогнившей бочкой. И молилась. Молилась, пока от холода не начали стучать зубы, и читать молитву уже не получалось. Где она вообще?       Кто она?       Куда идти?       Ей плохо помнилось, но день назад она спокойно отдыхала дома в свой выходной, читала книгу, иногда сладко потягивая связки. А теперь… Она — мелкая девчонка-оборванка, у нее есть только длинная грязная юбка, кофта на запах, черные сальные волосы и потерянная когда-то безупречная гибкость, а вокруг — стены.       И сейчас, когда рядом нет никого близкого, не имелось никаких знаний, не было уверенности в следующем дне, оставалось только верить.       Свято и как никогда раньше.       Она уснула на голой земле, с голыми ногами и открытой нагой душой. А утром проснулась, накрытая дырявым пледом.       — Что ты тут делаешь? — рядом стоял мальчишка, с копной густых волос цвета вороного крыла, солнечными зелеными глазами и родинкой под глазом.       — Сплю.       — Домой вали. Окоченеешь тут и сдохнешь в таких лохмотьях, — он скривился и тише добавил: — Сбежавшая из приюта дура.       — Я не сбегала из приюта, — ровно произнесла она, а после встала на ноги и протянула плед мальчишке.       — Ага, откуда тогда ты? — он язвительно хмыкнул, потом вовсе недобро покачал головой на чужое пожатие плечами и полные искреннего непонимания глаза.       Мальчик медленно окинул девчонку взглядом, устало вздохнул, как это обычно делают недовольные жизнью взрослые, и схватился рукой за край пледа. Внезапно он потянул его на себя, девочка пошатнулась навстречу, и мальчик крепко перехватил ее за плечи, цепко всматриваясь в глаза.       — Пусть так… И как тебя звать?       — Агния.       — Ну и странное имечко, сама что ль придумала? — он по-детски засмеялся, не издевательски, а звонко, чисто, как звон воскресного Благовеста, что резонансом уходит в каждую клетку, в землю, освежая и насыщая Божьей любовью.       Агния мягко улыбнулась на его замечание и поинтересовалась, как это умеют дети:       — А какое имя нестранное?       — Ну… — мальчик задумался, отведя глаза в сторону, почесывая уголок глаза, — Агнезэ, Агнет, например, или просто Агна.       — Хорошо, тогда зови меня Агнет.       Так будет лучше, чем меньше странного в ней будет, тем меньше внимания на нее обратят и тем проще будет жить. Или выживать.       — Что ж, Агнет, меня зовут Ленз, — он забрал у нее плед и запутал в него, как младенца. — Пойдем домой.       Бог услышал ее. ***       Агнет Гете любила вспоминать этот переломный день, когда еще больше возлюбила людей, и жизнь, и Бога своего. Когда еще крепче убедилась в праведности своей веры.       Чувствительные бедра болели от стянутых ремней и по ночам, перед отбоем, Агнет забиралась на крышу корпуса, втирала в кожу купленную мазь и звала к Богу за ответом, и молилась за Ленза и за усопших.       — …и оставь нам долги наши… — Агнет услыхала шорох и чужие шаги, что притаились снизу. — Ленз, может, сегодня помолишься со мной? Сегодня годовщина смерти родителей.       Гете вспомнила, как через несколько месяцев после ее появления и падения Шиганшины и Марии, власть устроила геноцид, отправив в добровольно-принудительном порядке людей на убой. В том числе и родителей Ленза, и его старшего брата, и его дедушку. Казалось, что даже облака пропитались запахом крови, и дожди оплакивали погибших, их хрупкие сдавленные тела, и оставляли после себя их запах. Запах смерти.       Колокольный звон не стихал, отбивая обещанные тысячи ударов за каждую душу, и Агнет этот звук не нравился. Он не был Божьим, он принадлежал посланникам Ада. Ленз просыпался по ночам со всхлипами и говорил как умалишенный: «Я слышу хруст их костей, я слышу, всех их!». Агнет долго его успокаивала.       Родители, брат, дедушка — умерли все.       Агнет молилась за агнцев божиих сорок дней.       — Ленз?       Но ответил ей не он:       — Извини, я… н-не хотел подслушивать, — Армин забрался на крышу и с виноватым опущенным взглядом неуверенно сел рядом с Агнет. Окинул взглядом ее спущенные до колен штаны и голые ляжки и застенчиво поднял глаза в сторону.       — Ничего страшного, Армин, — Агнет без смущений продолжила втирать мазь, потом закрыла баночку и стала ждать впитывания лечебного средства в кожу. Она была не против его присутствия, но разговаривать с ним ей было не о чем.       Долго в тишине они не просидели.       — Что это за молитвы? Кому ты молишься? — больную тему про семью Армин решил не поднимать.       — Молитвы из Евангелия. Молюсь Богу своему, — без утайки ответила Агнет.       — Это… — он задумался, не зная, что и сказать, — необычно, — Арлерт поднял взгляд на ночное небо. — Помогает?       — Все, что ни будете просить в молитве, верьте, что получите, и будет вам , — шепотом изрекла она, словно наговаривала тайну, и голос ее в ночной замершей суете будто доходил до звезд и убеждал их.       Армин ощутил, как ее голос просачивается через трещинки и лопнувшие мозоли на руках, как будто льется с небес лунным светом и впечатывается в кожу. Невольно он сжал ладони, складывая руки на коленях.       Агнет взглянула на Армина и тот словил ее взгляд, и от взгляда ее чистого и осмысленного мурашки пробегали по затылку в пшеничных волосах.       — Я верю в это. А во что веришь ты, Армин?       После этой встречи Армин переодически бросал взгляды на Агнет в столовой, на тренировках, в библиотеке. Он знает, какая растрепанная ее коса к концу дня, как она ест недоваренную несоленую еду до последней крошки, как точны и воздушны ее движения во время маневрирования и как она мягко улыбается Лензу, разговаривая с ним.       Гете никогда на него не смотрела. Иногда она общалась с Кристой и Сашей и всегда была в компании Ленза — они же брат и сестра. Но отношения у них отчего-то мало походили на родственные, а больше… напоминали Микасу и Эрена.       В тот день на крыше Арлерт поделился с Агнет короткими рассказами про пустыни, про ледяные горы и про море, соленое и большое настолько, что все торговцы мира не смогли бы его осушить.       — Соленое и теплое-теплое, как парное молоко, — с понимаем добавила Агнет, а Армин не стал ее расспрашивать ни о чем, но запомнил.       После рассказал об этом Эрену с Микасой, но те не придали этому значения, мало ли девочка просто решила пофантазировать. Но Армин знал, это не фантазии. Это воспоминания.       В типичный вечер четверга у Армина и Агнет совпало дежурство на кухне, и они остались вдвоем мыть посуду и убираться в зале, пока весь корпус отдыхал у костра. Арлерт перекинулся с ней стандартными фразами вроде «ну и тренировки сегодня, чуть руки с тросами не отвалились» и «да, Шадис как всегда тиран». Через полминуты Агнет вернулась из зала сполоснуть тряпку, и Армин уступил ей место у таза с грязной водой.       — Ленз сказал, что ты постоянно на меня смотришь, — протянула она, и Арлерт невольно застыл, не ожидав такого прямого изречения в лоб. — Хочешь что-нибудь спросить?       — Эм, да, — Армин собрался с мыслями, и, медленно вытирая посуду жестким полотенцем, начал: — Я изучил многие книги в библиотеке и даже поспрашивал некоторых инструкторов о религии, но ничего похожего на твою веру не услышал и не нашел. Это нечто семейное? Что говорит твоя вера? И про море, это ведь не просто фантазии, да?       Гете выжала тряпку, встала и вышла в зал, продолжая вытирать столы, Армин последовал за ней с чашкой и полотенцем в руках.       — Неважно откуда я знаю об этой вере, но важно, что она говорит. А говорит она, что наше тело тленное и грубое, оно предназначено только для земной жизни. Вечная жизнь — высшее благо, дарованное Богом. Она придает смысл земному существованию. И всякий истинно верующий, оставив тело и став бессмертной душой, несомненно окажется в раю.       — Где? — Слова Агнет казались простыми и понятными, но вкупе цельной картинки Армин так и не мог представить.       — Рай — это место для чистых, раскаявшихся душ, прошедших через земные мучения и обретшие покой. В Раю ты избавляешься от тяжести и печалей, встречаешь родителей, и их родителей, и родителей их родителей. Встречаешь Бога, — она почти закончила протирать столы, а Арлерт продолжал натирать одну единственную кружку. — Всепоглощающая любовь наполняет твою душу, райские птицы поют самые прекрасные песни, в саду растут всевозможные фрукты и ягоды, и волен ты делать, что хочешь, только живи по правде.       Арлерт вздохнул, закатил глаза, наконец, перестал тереть кружку и направился обратно к тазам с посудой.       — Правы были Микаса с Эреном. Фантазии у тебя красивые, конечно, но ты несешь какую-то чушь.       Гете прошла рядом с тазами, скинув туда тряпку, после подтолкнула Армина к кухонным шкафчикам и оперлась на него ладонями, не оставляя Армину выхода.       — Не называй это чушью, — размеренно проговорила Агнет. — Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучитесь, и отворят вам. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащемуся отворят . И я просила, и меня Бог слышал, и слушал, и давал.       После своей речи Агнет ожидала чего угодно: скептицизма, недоверия, насмешек, но… не этого.       Не внезапного мягко обволакивающего сердце п о н и м а н и я.       Арлерт взял ее ладони в свои и совершенно спокойно произнес:       — Извини, мне не стоило быть таким резким, — он, извиняясь, сжал губы и опустил глаза, ему в самом деле было стыдно за свою резкость. В конце концов, они очень похожи, но свою веру в море он фантазиями не считал, так может, к Агнет стоит просто прислушаться? Хотя бы не отрицать. — Ты сказала, что в раю поют птицы. Расскажешь, какие они?       Для Агнет Гете это стало вторым переломным моментом, когда ей удалось донести до другого человека свою веру. С тех пор они иногда общались во время спарринга, сидели в библиотеке и очень редко ходили на крышу. Агнет слушала рассказы Армина про мир за стенами, что-то рассказывая про себя, но больше ей интересно было слушать про здешний мир. И Арлерт рассказывал. А в ответ получал отрывки из Евангелия, притчи и иногда древние легенды про разных существ.       К концу обучения каждый в корпусе успел услышать про новую веру, на что Агнет смиренно отвечала:       — Блаженны, изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное .       Всем было плевать, что Агнет думает, во что верит, с кем общается, пока речь не зашла о титанах и она не сказала:       — Господь не мог создать титанов, он не творит зло. Творит зло — Дьявол и демон всяк, но творить жизнь они не могут, ибо не умеют, ибо мертвы душой. А человек сотворен Богом, и одарен Богом, и творцом и является, — после она замолчала и от поглощающей тишины у Армина сковывало дыхание. Каждый в комнате слушал Агнет. — И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их .       На несколько секунд каждый пытался осмыслить ее слова, Жан недовольно хмурился, Конни поглядывал на него и Марко, словно спрашивая, понял ли хоть кто-то. А потом тишину прервал стальной и острый, как лезвия клинков, голос Микасы:       — Это что же ты хочешь сказать, что титанов создали люди? — глаза ее недобро блестели.       Почти каждый решил взять на себя обязанность обвинить Агнет в клевете, оскорбить, некоторые угрожали. Как пугала их эта мысль. И Армина тоже испугала. И испугало то, насколько правильной она может быть.       Ленз непреклонно притянул Гете к себе, заткнул всех сидящих в казарме и недовольно посмотрел на сестру. Та покачала головой, словно не собираясь отрекаться от сказанного. И добавила, перед тем как уйти вместе с Лензом:       — За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда .       Агнет не уставала повторять Армину, какой он талантливый. Она видела его неуверенность, его закрытость и замкнутость, но в особенно тяжелые дни старалась воодушевить его как могла. И всякий раз повторяла:       — Армин, послушай, — говорила она, — разве, упав, не встают и, совратившись с дороги, не возвращаются ? И это не только Евангелие, это жизнь. Все можно преодолеть, если вкладываться и верить.       И, кажется, так много раз, что Армин наизусть выучил, впечатал в подкорку каждый подтон и паузу.       И Агнет верила в свои слова и в него. И она восхищалась искренне его проницательностью и умом. Он видел восхищение в ее глазах, от которого подкашивались колени.       Арлерт проникся ее уверенностью. Это была позиция человека, который знает, что он хочет от жизни, что он ищет и что он уже нашел. Это осознание себя и принадлежности к этому миру вдохновляла и мотивировала до кончиков пальцев. Агнет любила его любознательность и умение принимать новое, думать иначе, чем остальные. Она ни от кого не получала такое понимание, как он Армина.       Истинно Господне понимание.       — Можно, я попробую… — тихо-тихо шепнула она, стоя у книжной полки.       Армин кивнул, не зная о чем идет речь. Но он научился ей верить.       Ее губы были теплые и солоноватые. Агнет скромно целовала уголок его губ, потом углубила и едва водила подушечками пальцев по его шее. Армин жался к ней, отвечал взаимностью и смаковал ее вкус. Девственная чистота помыслов и непорочность движений заставлял Агнет дрожать и чувствовать возвышенное.       Тогда их нашел Ленз, удивленно застывший у дверей, и смачно выругался.       — Не сквернословь, — Гете повернулась к названному брату, отходя от Армина.       — Да-да, а то Боженька покарает, — Агнет поморщилась, как при уколе, но промолчала. — Агния, у меня твоя вера в печенках сидит. Надо будет — буду сквернословить, — Она пожала плечами, не собираясь с ним спорить. — Мы все после выпуска, может, умрем, и чем твоя вера поможет.       — На все воля Божья, — она часто это повторяла. — Я молюсь за тебя, Ленз.       Он тяжко вздохнул, потом перевел взгляд на нервного Армина, снова на спокойную Агнет и сказал:       — Может, перестанешь водиться с этим доходягой? Не хочу, чтоб тебе разбивала сердце чужая смерть.       Гете выгнула брови.       — Во-первых, Армин сильный, и он не умрет. Во-вторых, я влюблена в него, и не тебе решать, извини.       — Что, тоже за него молиться будешь? — язвительно улыбнулся Ленз, скрывая за этим свое раздражение.       — Уже.       Агнет продолжала видеться с Армином, и иногда их встречи заканчивались жарко и удушливо. Гете любила целовать его шею и ключицы и держать за руки, но она также любила, когда Армин, зарываясь в ее волосы пальцами и спускаясь на плечи через растегнутую рубашку, валил ее на спину на каменную крышу и нежно касался губами, и одаривал языком ее черты, и распахивал рот до хруста, и так невозможно искренне целомудренно касался ее тела.       — Боже…       У Армина от ее всхлипов медленно таяло сердце, мучительно, аутентично.       — Ты вся горишь, ты такая красивая… У тебя такой изумительный голос, — робко шептал на ухо, — прошу, Агнет, говори со мной, пожалуйста.       Агнет прикусывала язык, а внутри все сжималось, стоило услышать его прерывистое шумное дыхание. Господи… Господи, как же божественны его слова, как от восхваления жар завязывается в тугой узел, как он свято прекрасен в ночной прохладе с разгоряченной бледной кожей в почти растегнутой рубашке и слезящимися покорными глазами.       Полное самоуничтожение.       Абсолютный экстаз.       Почти вся мужская часть корпуса и одна единственная Криста Ленц прикрывала Агнет, пока та задерживалась в мужской казарме за какими-то разговорами или когда она с Армином уходила на крышу.       А потом был Трост. И был Ад.       Был и Ад, и Трост страшны и оставили в памяти боль потери, запах пыли, смешанной с кровью, и жар разлагающихся титанов.       Ленз приходил в себя долго, с распахнутыми глазами прокручивая одно и то же в памяти, и тихо произносил наедине с Арлертом:       — Не зря молилась.       Они оба вернулись из битвы без единой царапины.       А Агнет не вернулась.       Агнет…       Теперь вновь Агния, ибо рожденая и крещенная под этим именем, наблюдает за своим 104, за Армином и Лензом, и чувствует, как тяжесть их слез тянет вниз, давит, колет изнутри. Но она продолжает молиться за них.       Она — теперь вся оголенный нерв.       Она чувствует полно, она гуляет по саду, она видит близких и даже семью Ленза и слышит Бога и его любовь.       И пожалуй, Агнии совсем не обидно, что в одном она-таки ошиблась.       В раю не поют птицы.