ДЕНЬ ПЕРВЫЙ, в который начинается моя мучительная смена в лагере

      — Попомни мои слова, я сбегу отсюда, как только выпадет возможность! — пробурчав именно эту фразу, из автобуса, подъехавшего к воротам лагеря, выпало чёрт-те что. Да-да, именно выпало. С последней ступеньки лохматое чудище шлёпнулось прямо на колени, не забыв затем поморщиться от боли. Правда, гримаса искажала его лицо недолгое время — вовремя спохватившись, пугало мгновенно натянуло маску безразличия.       При ближайшем же рассмотрении «чудище» и «пугало» оказалось самой что ни на есть простой девочкой-подростком, которую со спины легко можно было спутать с мальчишкой. Свободная мужская футболка с кровавой надписью «Rammstein» на чёрном фоне; широкие джинсы прямого покроя, по которым не поймёшь, женские они или нет; браслет с шипами на правой руке и кожаная перчатка без пальцев на левой — типичный образ паренька, который в силу своей увлечённости роком или же назло родителям и учителям отрастил волосы, которые теперь тёмной, практически чёрной волной скатывались до самых ягодиц. Истинный же пол подростка выдавали лишь черты его лица и голос. Приятный и нежный, он совсем не подходил для громких и грубых криков. Но девушке было на это откровенно наплевать — она уже успела послать далеко и надолго следующего за ней из автобуса парня, который был недоволен тем, что на его жизненном пути расселось такое полутораметровое счастье. Тот уже начал подумывать над тем, насколько плохо он поступит, если пнёт «счастье» под зад. Но ситуацию спас резкий окрик из глубины автобуса:       — Славка! Чёрт бы побрал твою дурную натуру! Ты чего там уже буянишь? — да, даже имя у неё было не целиком и полностью женское.       Недовольно пробурчав что-то далеко не самое культурное себе под нос, девушка резко встала, схватив свои сумки в обе руки, и, обернувшись, попыталась испепелить взглядом парня, который помешал ей. Тот, даже не посмотрев в её сторону, прошёл мимо. При этом он то ли случайно, то ли преднамеренно толкнул брюнетку плечом. Та в долгу не осталась — мгновенно среагировав, она с возмущённо-злым «ахтытварь» пнула несчастного многострадальца. И неизвестно, чем бы это закончилось, если бы на неё не налетел ярко-рыжий ураган.       — Воскресенская, обещаю, я тебя когда-нибудь начну на поводке водить. И с намордником. А ещё на шею повешу табличку «Осторожно! Злая человека!» — и, хоть слова и были похожи на угрозу, произнесены они были без малейшего намёка на злость. Легко, радостно и беззаботно — так, чтобы сразу было понятно, что это шутка. Да и блеснувший в глазах говорившей серый задорный огонёк сообщал обо всём без слов. — Прости её, у неё просто голова разболелась! — махнув кудряшками, девушка обернулась к парню, с которым её подруга едва ли не поцапалась прямо на выходе из автобуса.       Тот, как со стороны показалось, мыслями был уже совсем далеко. Точно не в этом лагере, да и, вероятнее всего, вообще не на этой планете. Потому как первые секунд десять он никак не реагировал на слова сероглазой девушки, а только и делал, что стоял и смотрел на неё. Не отводя глаз. Даже не моргая. Нет, девушка не была сногсшибательной красоткой, завидев которую мужчины падали штабелями. У неё было обычное лицо, обычный голос, обычная фигура… Но вот её улыбка была просто бесподобной. Словно солнце, она освещала всё вокруг, приковывала взгляды, околдовывала. Да настолько сильно, что некоторые, как и этот несчастный, только спустя минимум полминуты находили в себе силы, чтобы оторваться от созерцания столь прекрасного зрелища и ответить:       — Да ничего, всё нормально, — и смущённо улыбнуться.       Брюнетка на это только недоверчиво фыркнула, потому как пару мгновений назад явно прочитала в глазах парня твёрдое намерение накостылять одной лохматой особе, и хотела было что-то ответить, но её подруга не дала ей этого сделать.       — Славка, мы летим навстречу новой жизни, без ссор и мордобоев, — как можно жизнерадостнее выпалила она, прикрывая ладошкой рот «злой человеке», и потащила её в сторону вожатого, который стоял, вытянув над собой табличку с надписью «3 отряд», и напряжённо улыбался. Названная же Воскресенской недовольно мычала, пыталась укусить рыженькую и размахивала сумками, норовя прихлопнуть ими кого-нибудь. Молодой вожатый, в сторону которого направлялась эта парочка, нервно взглянул на них и, по-видимому, подумал лишь одно: «Только бы не ко мне». Но смена для него начиналась явно не так, как он хотел бы.       Что ж, думаю, пришло время и познакомиться. Кудрявая девушка, которая временно взвалила на себя обязанности матери, няньки и надзирателя разом — это моя подруга, Василиса Куликова, по батюшке Ивановна. А тем недоразумением, которое в первые же пять секунд пребывания в лагере уже чуть ли не поцарапалось с первым же попавшимся человеком, как вы уже догадались, была я.       Вячеслава Воскресенская.       И я искренне, всем сердцем и душой жалела тех вожатых, которые сегодняшним утром обнаружили в списках детей это имя. ***       На самом деле я никогда не хотела в лагерь. Мне больше нравилось проводить время дома, в своей комнате, которую я ласково называла «берлогой», лишь изредка выползая на свет Божий, чтобы успокоить маму, всё время переживающую, что я от недостатка витамина D стану хилой и болезненной. Правда, обычно всё это заканчивалось вечерними коллективными жалобами соседей на то, что я прыгаю по гаражам, ломаю деревья и матерюсь. Мама с улыбкой на лице успокаивала всех этих многочисленных тётушек и дядюшек, говоря, что детям (особенно пятнадцати лет от роду) нужно много двигаться и говорить, а я счастливо думала о том, что мне повезло, поскольку с сигаретами меня ещё никто не поймал. Нет, моя мама не была строгой, она не стала бы меня ругать или, более того, пороть, но… Я просто не хотела видеть разочарования в её глазах. Вообще, после ситуации с отцом я старалась ничем не огорчать маму. Правда, получалось у меня это достаточно плохо. Я понимала это всё время, а не только в те моменты, когда она, заперев дверь за всеми, устало вздыхала, поворачивалась ко мне и, с вымученной улыбкой, говорила:       — Пожалуй, я даже счастлива, что ты редко гуляешь, и мне не приходится слушать всё это каждый вечер.       Правда, это нисколько не мешало ей на следующее же утро с самого рассвета пытаться выковырять меня из комнаты. Скорее всего, она надеялась на то, что я исправлюсь. Но… Я хотела этого, да только вот мои кулаки, мои ноги, всё моё тело искренне желало другого. Я сама не успевала опомниться, как уже висела на чьей-то яблоне или била чьего-то сына, который посмел что-то тявкнуть про дорогих мне людей.       Видимо, из-за всей этой ситуации мама так и обрадовалась, когда ей выпала возможность отправить меня в лагерь.       Случилось это обычным весенним днём, когда ничего не предвещало беды. Я, вернувшись со школы, спокойно читала книгу и грызла яблоко, поджидая Лису́ — именно так я её обычно называю, потому как грубое «Васька» слишком колючее для этого жизнерадостного создания. Обычно после уроков подруга помогала мне с математикой, в которой я не была сильна от слова «совсем». Она тоже не являлась гением от рождения, но то, что девушка училась на класс старше, давало ей возможность помогать мне с темами, в которых сама Василиса уже давным-давно разобралась. Я же, в свою очередь, рисовала за неё, поскольку с детства дружила с карандашами и кистями. Так и протекала наша с ней учёба и дружба. И мне всё в этом нравилось.       До того самого дня.       Честное слово, я впервые тогда пожалела, что мама когда-то давно разрешила моей подруге посещать нашу квартиру в любое время. Когда Лиса ворвалась в мою комнату, размахивая какой-то тетрадью и радостно крича:       — Славка, я снова еду в лагерь! — я уже почувствовала неладное. Пусть и не понимала, почему. Просто на душе вдруг стало как-то тяжелее, и из-за этого дыхание слегка сбилось.       Тем не менее, я нашла в себе силы, чтобы безэмоционально бросить:       — Поздравляю, — и снова погрузиться в чтение.       Нет, это вовсе не значило, что мне были безразличны печали и радости близкого мне человека. Просто я была противоположностью Василисы. Она так и бурлила эмоциями, безустанно расплёскивая счастье и улыбку вокруг, будто бы вообразив себя фонтаном. Я же такой не была. Я тоже очень ярко выражала свои чувства, но, к сожалению, не такие позитивные, как у Куликовой. Возможно, именно на этих противоположностях и зародилась наша дружба. Мы как будто бы дополняли друг друга.       А вот моя мама была чем-то похожа на мою подругу. Нет, она, конечно же, не прыгала от каждой, даже малейшей, хорошей новости до потолка, но я была уверена, что если бы она была лет на двадцать моложе, то не отказала бы себе в таком удовольствии. Но, к сожалению или к счастью, радость у неё проявлялась только на уровне слов. Но выражала она её, как и Василиса… Слишком. Чрезмерно.       Вот и сейчас, услышав восторженные вопли из моей комнаты, мама мгновенно телепортировалась в неё и уже через пять секунд с улыбкой щебетала:       — О, Боже, Вася, это так замечательно! — я невольно поморщилась от такого сокращения имени. Как я и говорила, мне не слишком оно нравилось. Зато подруге было абсолютно наплевать. Лиса была пуленепробиваемой оптимисткой, и, я уверена, нахмурься она хоть раз — мир бы точно схлопнулся. — Я за тебя так рада! Поздравляю!       — Здравствуйте, Маргарита Сергеевна! Спасибо большое, я тоже рада, — я аж закатила глаза от всех этих словно бы наигранных восторженных воплей. По отдельности я любила этих двоих. Но вот когда они сталкивались между собой, мне было достаточно трудно находиться в их обществе.       А вот им было замечательно-прекрасно. Я готова была поспорить, что ещё совсем чуть-чуть — и они возьмутся за руки и будут прыгать и хохотать, совсем как в каком-нибудь дурацком детском мультике. И поэтому я решила нарушить эту не приносящую мне никакого удовольствия атмосферу.       — Приношу свои глубочайшие извинения, дорогие мои, — язвительным тоном произнесла я. — Но вы своими восторгами сбиваете меня с пути ответственной ученицы. Будьте любезны покинуть помещение, — и в заключение я откусила яблоко.       Но моя речь не произвела ни на кого из них должного впечатления. Более того, Лиса умилилась и засюсюкала:       — Боже, Славка, ты как миленький щеночек! Вроде бы злишься, но такая лапушка, — и она медленно двинулась ко мне, протягивая руки с явным намерением потрепать меня за щёки. Я тут же поспешила спастись от этого унижения и раздражения, швырнув в рыжеволосую огрызок. — Маргарита Сергеевна! — тут же переключилась девушка. — А Вы не хотите отправить Славку со мной, в лагерь?       От услышанного я аж подавилась и долго-долго пыталась откашляться, согнувшись в три погибели. Мама и Василиса помогали мне, похлопывая по спине и безустанно повторяя «Да ладно тебе, Слав, хватит». Когда же, в конце концов, злосчастный кусок яблока встал на место, я повернулась к матери и со слезами на глазах (между прочим, не наигранными, а настоящими, выдавленными кашлем) спросила:       — Ты же этого не сделаешь? Путёвка не такая уж и дешёвая, зачем тебе эта бессмысленная трата? — пусть мы и не были бедными, но и особыми богатствами тоже не могли похвастаться. И я искренне надеялась, что мама будет со мной солидарна и откажется от безумной идеи, которую подкинула ей моя лучшая подруга.       Но она лишь беспечно махнула рукой:       — Не дороже денег, Слав. Тебе бы и вправду не мешало отдохнуть где-то за пределами квартиры. ***       Так я и оказалась здесь. Недовольная тем, что две недели моей жизни пройдут впустую, обозлённая на маму и на Василису. Из автобуса я вылезла с чётким желанием испортить жизнь всем и каждому в этом лагере. Не одной же мне страдать, верно?       — Тебе помочь? — вывел меня из размышлений чей-то участливый голос.       Я чуть было не вздрогнула от неожиданности и тут же отправилась глазами искать того, кто это говорил. И вскоре нашла. Внезапным джентльменом, а также обладателем красивого бархатного голоса оказался наш вожатый. Тот самый, который стоял у ворот с табличкой. Сейчас же он тянул свою слегка загорелую руку к моим сумкам и вымученно улыбался, хотя в его каре-желтоватых глазах отчётливо читалось желание уйти отсюда и больше никогда не возвращаться назад.       — Нет уж, спасибо, — буркнула я, едва сдерживаясь, чтобы не ляпнуть какую-нибудь гадость, и слегка ускорила шаг.       — Тебе точно не нужна помощь? — бросил мне вслед парень, по-видимому, сомневаясь, что я вообще дотащу сумки.       Этого я уж не стерпела.       — Ты оглох или да? — резко развернулась я к нему и зло уставилась в оторопевшее лицо. — Тебе же было русским языком сказано: нет! Сама как-нибудь справлюсь, — и, гордо задрав нос, продолжила переть вещи в одиночку.       Правда, в скором времени пожалела об этом. Корпус, в котором располагался наш отряд, находился достаточно далеко от ворот лагеря. А узнав, что мне придётся ещё и на третий этаж подниматься со всем этим барахлом, я чуть не взвыла. И, пока вещи Василисы спокойно затаскивали два здоровых парня, я изо всех сил старалась не упасть в грязь лицом и пыхтела на лестницах, с силой удерживая себя от того, чтобы не поставить сумки на пол. Только не сейчас, только не здесь, только не на глазах у вожатого. Когда же ко мне подбежала подруга с участливым «Помочь?», я буркнула:       — Да… Займи нам одну комнату, умоляю.       Ещё до приезда сюда я узнала от Куликовой, что в этом лагере комнаты рассчитаны на трёх человек, и потому сильно переживала, что буду жить с незнакомыми мне людьми. Само пребывание тут мне казалось сущим адом, а чужие лица попросту стали бы маслом, подлитым в огонь моей ненависти и желания сбежать. Конечно, я рассматривала такой вариант, как просто выгнать кого-нибудь и занять его место, но… Сомневаюсь, что моей подруге это понравилось бы. Да и в основном проблемы я решала кулаками, а бить тех, кто слабее меня, я не хотела. Слишком мерзко. Да и принципы у меня какие-никакие были.       Поэтому я очень сильно обрадовалась, когда ввалилась в полупустую комнату, которую уже заняла Василиса, и довольно бухнулась на кровать. Но радость моя длилась недолго. Она была прервана внезапным вопросом:       — Ну как тебе?       Я вздохнула, перевернулась на спину и, выставив в потолок раскрытую ладонь, принялась считать:       — Во-первых, автобус — дерьмо то ещё. Меня чуть не вырвало, если тебе это интересно знать, и это учитывая то, что я обычно адекватно переношу поездки, — я загнула большой палец. — Во-вторых, здесь очень много людей, что мне, как человеку, ценящему покой и тишину, как-то не особо нравится. В-третьих, кровати тут в разы жёстче, чем моя, домашняя. В-четвёртых, я не понимаю смысла своего присутствия здесь от слова «совсем». Кажется, завтра приезжает твой лагерный дружок, и тебе будет с кем провести время, так зачем же тебе нужно было тащить меня сюда? — на последних двух причинах я, пропустив средний палец, загнула следующие после него, и теперь он топорщился в гордом одиночестве, знаменуя собой небезызвестный знак. Который я тут же продемонстрировала Василисе со словами: — Вот, что я хочу показать этому лагерю.       Но моя собеседница не обратила ровным счётом никакого внимания на последнюю произнесённую мной фразу. Её больше заинтересовало упоминание о некоем «дружке», и она активно начала развивать эту тему:       — Ну Сла-а-ав, — сев и подобрав под себя ноги, она положила ладони на колени и принялась раскачиваться. — Ты же знаешь, что Костя будет занят, ему будет некогда болтать со мной.       — Конечно, у нас же ди-джеи круглыми сутками работают, — буркнула я, а затем подскочила на ноги и, подойдя к окну, распахнула его и высунулась наружу по пояс.       Я знала, что год назад Лиса подружилась с парнем со старшего отряда, и то, что она мне все уши о нём прожужжала, давало основание полагать, что рыженькую ещё и угораздило влюбиться. Целый год она томно вздыхала, жалея, что они с Костей больше никогда не встретятся именно в лагере, ведь парню исполнилось восемнадцать. А когда он написал Куликовой, что всё-таки едет на смену в качестве ди-джея (ребята в первый же день знакомства обменялись номерами), Василиса была на седьмом небе от счастья. О чём она не позабыла сообщить мне буквально сразу же.       Однако я не разделяла её радости. Хоть я и знать не знала этого самого Костю, но уже невзлюбила его. Вряд ли парня так же радовало хоть единое воспоминание о какой-то рыжей девчонке, с которой он отдыхал в лагере две недели. Я готова была поспорить, что он и цвет её глаз-то не помнил. Судя по тому, каким его описывала Василиса, парень был как раз той внешности и манеры поведения, которые нравились легкомысленным девушкам, и я не сомневалась, что женским вниманием Макаров (а именно такой была его фамилия) не обделён. Куда уж ему запоминать всех и каждую. Рыбак же не помнит всякую пойманную им плотвичку. Но не этим меня раздражал знакомый подруги, а тем, что сероглазая попала в его искусно расставленные сети. Я так и представляла его злобную ухмылку и цепкие пальцы, тянущиеся к девушкам…       — Достал, иди уже к чёрту, — злобно рыкнула я, прогоняя неизвестно кого: то ли созданный моим воображением образ, то ли соотрядника, который высунулся из окна второго этажа, чтобы, как и я, мельком ознакомиться с пейзажем.       Парень задрал светлую голову кверху, ища источник звука. И, найдя его, явно не обрадовался языку, который я изо всех сил показывала ему. Но он не стал злиться, пыхтеть и обзываться, а показал свой в ответ, а затем улыбнулся и крикнул:       — Я Женя! Приятно познакомиться!       — Неприятно, — кинула я ему и сползла внутрь, в свою комнату.       Василиса тут же оживилась:       — Что там такое происходит? — она бросилась к окну, но я упала на неё, пытаясь тем самым остановить от необдуманного поступка.       Я прекрасно понимала, что если рыженькая сейчас выглянет, то как пить дать познакомится с этим самым Женей, позовёт его в гости, он поднимется, и они будут весело щебетать, оставив меня в стороне, в гордом одиночестве. И это в лучшем случае. А в худшем — они оба будут пытаться втянуть меня в разговор, чего я искренне, всей душой и сердцем, не желала.       — Всё прекрасно, солнышко светит, цветочки растут, птички поют, — и я поспешила перевести тему: — Ты лучше скажи, почему мы живём на верхнем этаже, а парни под нами? Девчонок настолько не любят, что заставляют бегать больше?       Действительно, в трёхэтажных корпусах отряд расселяли по двум верхним этажам. Первый же был предназначен для туалетов с душевыми, а также общего холла. И первое, по моему (да и не только) мнению было не совсем удобно. Но, как говорится, что есть — то есть.       — Не знаю, — беззаботно пожала плечами Лиса. — В смысле, я про этажи. А девочек не могут не любить, как и мальчиков. Всё-таки мы их отдыхающие. А вообще, — она задумчиво потёрла шею, — у меня есть предположение по этому поводу. Скорее всего, это сделано для того, чтобы мальчишки не лазили на крышу, они ведь куда безбашеннее… — подруга хотела ещё что-то дополнить, но вдруг перехватила мой взгляд и осеклась. — Нет, Слава, ты не полезешь никуда, пообещай мне!       — Не буду, — упрямо махнула я головой, улыбаясь во все тридцать два. Во мне уже загорелось желание выглянуть и посмотреть, как вообще можно влезть наверх, и я бы непременно это сделала, если бы не нежелание снова напороться на соседа снизу. ***       — И мы рады открытию новой смены! — вещал директор лагеря — пухлый мужчина средних лет, с уже седеющей бородой и лысеющей головой. — Целых девять месяцев мы не видели радостных улыбок, не слышали весёлого смеха — и вот, мы снова сможем наслаждаться всем этим.       Одним словом, это была самая обычная торжественная речь, непонятно для чего и непонятно кому нужная. Её вполне можно было отнести к орудию пыток. Вон как страдали малыши, которые стояли как раз напротив нас. Им бы сейчас бегать, веселиться, дарить администрации те самые долгожданные «радостные улыбки», а не стоять на солнцепёке, слушая всю эту нудятину. Дети хныкали, переминались с ноги на ногу, пытались развеселить себя разговорами друг с другом, но их тут же одёргивали вожатые, которые, к слову, тоже были не в восторге. Один мальчик из младших отрядов вообще умудрился упасть на спину и устремить безвольный взгляд в небо. Двоих вожатый, которые начали вокруг него пляски с бубнами, он практически игнорировал, лишь изредка одаряя их короткими ответами, сохраняя при этом флегматичное выражение лица. Я сильно жалела, что нахожусь на достаточном расстоянии от них и не слышу ничего, кроме речи администрации. Да и, наверняка, не только я. Бросив короткие взгляды в стороны, я приметила, что почти все сосредоточены на этом небольшом представлении, внёсшем хоть какое-то оживление. И примерно половина — это читалось по их глазам, — хотела так же бухнуться на землю и в таком положении дожить до конца. А вот речи или смены — это уже у каждого было своё.       В конце концов, ребёнок был поднят (не без усилий, кстати говоря) и отнесён в задние ряды, где, по-видимому, продолжил лежать, поскольку головы его не было видно — только лишь сидящего на корточках воспитателя, сменившего двух вожатых. И вновь воцарилась тягостная атмосфера. Тем более, что микрофон приняла заместитель директора, женщина со строгим лицом и не менее строгим голосом, и слушать её было ещё сложнее. Уловив в её речи то же самое, что говорил директор, только сказанное другими словами, я недовольно цокнула и закатила глаза, за что сразу же словила справа злобное «тс!». Повернувшись к вожатой, которая и произнесла это, я повторила то же самое, что и сделала ранее. Но моя надежда на последующую взбучку быстро угасла. Выполнив свою работу единожды, девушка не обратила на меня никакого внимания. Поэтому я вернулась к разглядыванию обитателей лагеря, стоявших буквой «п» на плацу перед главным корпусом.       Не только детей достали все эти речи. Работники также пытались как-то отвлечься, по-видимому, чтобы не уснуть от скуки. Например, медики (думаю, их можно так назвать) оживлённо о чём-то болтали со странноватым парнем, явно выбивающимся из всех остальных своих нестандартным видом. Мало того, что он был огромным — метра под два ростом, а на фоне невысоких девушек в белом он казался вообще великаном, — так ещё и нацепил на себя нежно-розовую водолазку, а длинные — аж до середины спины — волосы, которые были того же цвета, что и верх одежды, собрал в неаккуратный высокий хвост. Пара прядок выбилась из-под резинки и падала на глаза, из-за чего парень неустанно заправлял их за уши. Но это мало помогало. Пряди снова непослушно сползали на лицо. Которое, к слову говоря, было довольно симпатичным. По крайней мере, верхняя его половина. Нижняя же была скрыта чёрной маской, на которой была вышита довольная ухмылка. И она подходила хитрому прищуру глаз парня. Отсюда я не могла разглядеть их цвета, но готова была поспорить, что они скорее всего тёмные.       — Лис, — я ткнула подругу локтем в бок, не отводя взгляда от этого чудака.       Подруга отреагировала мгновенно. Видно было, что она не засыпала, как подавляющее большинство. Вообще, мне казалось, что девушка единственная из всех отдыхающих сохраняла в данный момент бодрость духа. И неудивительно — Василиса была конченной оптимисткой.       — Что такое, Слав? — участливо зашептала она.       — Это кто? — я кивнула на парня, зацепившего моё внимание.       Я была уверена, что подруга меня поймёт, поэтому не стала утруждать себя долгими и нудными объяснениями. За всё то время, которое мы провели с Куликовой бок о бок, мы научились понимать друг друга без всяких ненужных слов.       И в самом деле, издав скорее всего ради приличия одно лишь «Кто?» рыженькая порыскала по толпе глазами и протянула понимающее:       — А-а-а… Тот, с розовыми волосами?       — Агась, — я наконец-то оторвала от него взгляд и обернулась к девушке. — Это же не отдыхающий, я правильно понимаю?       — Не знаю, — пожала плечами Василиса. — Он всегда здесь. Ну, не совсем всегда — года три назад появился, вместе с то-о-ой вон блондинкой, — по-видимому, она имела в виду невысокую медработницу, которая стояла ближе всего к парню и принимала самое активное участие в разговоре. — Вообще, ходят слухи, что они брат и сестра или даже муж и жена, но я склоняюсь больше к первой версии — вряд ли он намного нас старше, а, следовательно, ему нет и восемнадцати.       — А что он вообще делает в лагере? — я вопросительно изогнула бровь, но Куликова не собиралась утолять моего любопытства. Точнее, не могла точно ответить.       — Вообще его постоянно видят то тут, то там, но не с каким-нибудь отрядом, а одного. Непонятно, чем он вообще тут занимается, но живёт, если верить слухам, там же, где и медработники, — девушка пожала плечами. — Скорее всего, просто их помощник.       Я тяжело вздохнула, поняв, что наш разговор подошёл к концу. В отличие от речи заместителя директора. Та, кажется, чем больше говорила, тем сильнее распалялась. Осознав, что я больше не в силах слушать нуднейшее перечисление правил пребывания в лагере, я подошла к одному из вожатых — тому, у которого было самое доброе выражение лица — и потянула его за рукав.       — Можно отойти? — попросила я, едва старший обратил на меня внимание.       — Куда? — скорее, из рассеянности, чем из должного любопытства поинтересовался он.       — В туалет, — я сделала самое невинное выражение лица, на какое только была способна, чтобы парень ничего не заподозрил.       Но следующий его вопрос дал мне понять, что вожатый определённо втихую попивает тормозную жидкость:       — Зачем? — и он уставился на меня с недоумением.       Вокруг раздались смешки, что меня раздражало ещё больше, чем тугодумие собеседника. Я, конечно, понимала, что смеются вовсе не надо мной, а над ситуацией, но желания быть главным её участником у меня не было от слова «совсем».       — Пи-пи, ка-ка и прочие прелести, — может быть, куда резче, чем следовало бы, произнесла я. И попыталась тут же исправить ошибку, слегка смягчив свой голос: — Так можно?       — Да, иди, — рассеянно кивнул вожатый, видимо, пребывая мыслями где-то в своём мирке.       Но мне было уже наплевать. Обрадованная полученным разрешением, я, под завистливые взгляды остальных, нырнула за своих соотрядников и пошла к нашему корпусу.       Но надолго задерживаться там я не собиралась. Едва переступив порог, я тут же направилась к запасному выходу, который находился с противоположной стороны. Осторожно выскользнув на улицу, я, скрываясь за постройками, пробралась к месту, откуда меня точно не будет видно, и теперь уже гордо зашагала, осматриваясь по сторонам.       Не сказать, чтобы лагерь был прям такой уж большой, но и маленьким его вряд ли можно было назвать. В нём размещалось всего семь отрядов, по одному в каждом трехэтажном домике. Но при этом отдыхающих было немало — так скажем, «наполняемость» отрядов была по 30-40 человек, что у меня даже вызывало небольшое сочувствие по отношению к работникам. На старших отрядах было всего по два вожатых и одному воспитателю, младшим в помощь давалось по дополнительному «надзирателю», но всё равно мне было сложно представить, как они справлялись. Это же примерно по десять детей на каждого. Детей! Которые то и дело норовят разбежаться в разные стороны, залезть куда-нибудь, чтобы свалиться и начать неистово рыдать, запнуться на ровном месте и захлебываться криками, обижаться по пустякам, болеть, не спать, кричать, ворчать… А кроме того, лагерь славился в округе тем, что он был расположен на берегу озера. Конечно, если вспомнить слова Лисы, днём у озера дежурила охрана, следившая за тем, чтобы никто не утонул или не заплыл далеко от берега. Но ведь за всеми не уследишь, во-первых. А во-вторых, ночью, как я поняла, охранники спали по очереди в домиках у озера, оставляя одного дежурного. Который явно не может уследить абсолютно за всем. А кроме того, может и задремать, отвлечься, отойти…       «Да ну тебя, пессимистка вонючая,» — одёрнул меня внутренний голос, и я мотнула головой, пытаясь прогнать не самые позитивные мысли. В конце концов, Василиса отдыхает в этом лагере уже не первый год, и ни разу не рассказывала о каких-нибудь ужасных происшествиях. А учитывая, как рыжеволосая любит болтать, я на все сто уверена, что она не стала бы от меня скрывать ничего. Если, разумеется, от неё самой ничего не скрывали…       Легонько стукнув себя по голове, чтобы вновь не удариться в размышления о том, насколько всё в этом лагере может быть опасно, я оглянулась, проверяя, не увидел ли меня кто-нибудь. Ведь пока я играла в Каневского, мозг, отягощенный мыслями, забыл подавать сигналы ногам, и я пару минут простояла на месте, как статуя. А если вожатый, у которого я отпросилась, уже поднял панику, то меня сто процентов парочка-другая взрослых уже разыскивает. Конечно, у меня пока не было цели свалить домой — ибо я не представляла, как это сделать, да и ради того, чтобы не сильно расстраивать и маму, и Лису стоило продержаться в лагере хотя бы пару дней. Но и получать вот так вот, в первые же часы, нагоняя и леща тоже не сильно хотелось. В планах на супер ближайшее будущее было быстренько оглядеться, понять, где и как можно спрятаться от чужих глаз, коих здесь было немало, а затем вернуться в комнату и подремать, чтобы в момент, когда меня всё-таки найдут, с самым несчастным видом пролепетать что-то в духе «ой, ай, видимо солнышко слишком яркое, головушка бо-бо, животик бо-бо, всё бо-бо, извините, пожалуйста, я чуть-чуть полежу и больше так не буду».       «Конечно, не будешь, — хмыкнул внутренний голос. — Ты будешь как обычно заползать на каждое подходящее дерево, бегать ото всех, как от огня, а ещё ныкаться по углам ради пары быстрых затяжек с боязливыми озираниями и трясущимися пальцами.»       — Ой, иди ты к чёрту, — недовольно цокнула я вслух и, чуть свернув с дорожки в сторону леса, пошла дальше.       В общем-то, если бы я представила лагерь схематично, он был бы похож на разрубленную пополам букву «о». А если вспомнить школьную программу и поднапрячь мозг, можно смело сказать, что основная часть лагеря построена по букве «D». На прямой линии которой располагалась административная трехэтажка, похожая на отрядные, но куда больше размерами. Разумеется, ведь в ней размещались и столовая на первом этаже, и зал для всяких не уличных мероприятий на втором, и комнаты для проживания верхушки лагеря на третьем. По бокам же от «администрации» лагеря находились медкорпус и спорткомплекс. Перед ними была асфальтированная площадка, на которой, собственно, мы все и выслушивали директора и зама, а далее, полукругом распологались отрядные домики — первые три (в одном из которых, боковом, рядом с медпунктом, и разместили наш отряд) ближе к месту пыток, а оставшиеся четыре чуть поодаль, за ними. Причём посередине между постройками — так, чтобы от входа в административный корпус было видно абсолютно все отрядные. Видимо, тот, кто занимался проектом лагеря, был перфикционистом, горевшим идеей сделать всё максимально идеально.       Дальше же, за всеми постройками, шло полукольцо асфальтированной широкой дорожки — куда шире, чем те, что вели от площадки к отрядным домам. Она представляла собой что-то вроде небольшой аллеи с кустами сирени и подобного по бокам, в которых то тут, то там уютно распологались скамеечки. Словно кто-то позаботился об интровертах, честное слово! И это не могло меня не радовать. Конечно, лютого восторга не вызвало, но вот лёгкую улыбку — да.       А вот дальше, за «аллеей», начинался лес. Даже нет, не так. Роща из всех подряд деревьев с редкими вкраплениями елей и сосен. И, судя по тому, как от них веяло лёгкой прохладой и свежестью, они служили некоторым природным забором, скрывающим за собой главную достопримечательность лагеря — озеро. Которое, собственно говоря, больше всего и интересовало меня.       Найдя глазами асфальтированный проход в кустах — я ж не совсем варвар и хулиган, чтобы ломиться сквозь сирень, — я поспешила к нему. Водная гладь манила меня и как художника, и как обывателя. Было в ней что-то такое, гипнотизирующее, вызывающее и благоговение и страх одновременно. Видимо, это чувство наследовалось от далёких предков, куда более беспомощных, нежели мы, ныне живущие. Но не это было сейчас важно. А то, что я, быстро пробираясь по роще, совсем забыла, что помимо меня и трепещущего сердца в лагере есть кто-то ещё.       И зря.       — Даже не думай об этом, — как гром среди ясного неба раздалось у меня за спиной. — Если решишь утонуть, знай, тебе никто не поможет.       Хоть голос говорившего и звучал приглушенно, для меня, привыкшей за пару минут только к пению птиц и звуку собственных шагов, он был оглушающим. От неожиданности я вздрогнула и на секунду забыла, как дышать. Но, обернувшись, я с облегчением и злостью выдохнула.       Прямо на меня смотрела пара каре-рыжих глаз. Свысока. И непонятно было, то ли из-за того, что их обладатель был выше меня на одну треть, то ли из-за некоторого надменно-насмешливого выражения в их глубине.       — А ты тут че забыл? — с вызовом в голосе бросила я, пытаясь унять свой пока ещё дрожащий голос. — Разве ты сейчас не должен стоять и выслушивать торжественные речи на плацу?       — Как и ты, собственно говоря, — усмехнулся парень. Этого не было видно из-за маски, но звук она, к сожалению, не поглощала целиком и полностью.       «А он достаточно симпатичный, — незамедлительно отметил мой внутренний голос. — Ты посмотри, какие глаза необычные, янтарные. А веснушки-то, глянь. Яркие, заметные, редко такие увидишь.»       Я мотнула головой, прогоняя непрошенные мысли. Всё-таки, Вячеслава Воскресенская не какая-то там Василиса Куликова. Западать на кого-то у меня не было в планах. Тем более, западать на первого встречного, который через максимум две недели останется лишь воспоминанием. А в идеале — через пару-тройку дней.       — Слушай, как тебя там, э-э-э, — я покрутила рукой, словно наматывая на неё что-то, и вопросительно уставилась на этого фриканутого масочника.       — Артур. Артур Шнайдер, — будто не уловив недружелюбия в моём голосе, парень протянул мне ладонь для рукопожатия. Волосы же, которые он пару секунд назад начал переплетать обратно, видимо, из-за того, что высокий хвост окончательно сполз и растормошился, теперь рассыпались и мило обрамляли его лицо с одной стороны. С другой же это мешала сделать вторая ладонь, которая всё ещё сжимала их.       Я недовольство фыркнула. Он что, пытается со мной познакомиться? А вот чёрта с два! Это Лиса любит новых людей в своём окружении. Меня же выматывает общение с более чем пятью людьми. И то, даже стольких друзей у меня никогда не было. Ни одновременно, ни в сумме.       — Так вот, Артур, иди, пожалуйста, куда шёл, — я демонстративно сунула руки в карманы. — Не твоё, я извиняюсь, собачье дело, хочу я утонуть или не хочу.       — А вот тут ты ошибаешься, — в глазах фрика пропал хоть какой-то намёк на дружелюбие. Прищурившись, парень сунул руки в карманы и наклонился ко мне, не обращая внимания на то, что розовая волна волос спадает ему и на плечи, и на глаза. — Не твоё собачье дело, почему, но меня в некоторой степени волнует сохранность жизней обитателей лагеря. И, поскольку дежурные по озеру приедут только через час-другой, я взвалю на себя на время их обязанности и отведу одного капризного ребёнка обратно, к вожатым.       На секунду я опешила от такой наглости и начала глотать воздух ртом, пытаясь отыскать в нём подходящие слова. Конечно, я не машина для убийств, да и для такой шпалы особой угрозы не представляю. Но всё равно, хоть куда-то да могу ударить. Тем более, когда человек цепляет болезненную для меня тему роста. А фрик явно намекал на неё, называя меня ребёнком.       — Слышишь ты, чупакабра переношенная, — с закипающей злостью выпалила я наконец. — Считаешь, что если обожрался «Растишки» и вымахал до габаритов дяди Стёпы, то имеешь полное право над остальными издеваться? — я ткнула его пальцем в грудь, стараясь сделать это как можно больнее. — Мне вообще-то скоро шестнадцать, сопля ты розовая. И я крайне сомневаюсь, что ты сильно старше меня, Рапунцель. Так что не выёбывайся тут, окей?       Артур усмехнулся и выпрямился, снова оказываясь где-то высоко, из-за чего мне пришлось поднимать голову, пытаясь не разорвать внезапные «гляделки».       — Я же говорю, ребёнок, — беззаботно парировал он мою речь, полную праведного гнева, и принялся так же непринуждённо собирать волосы в хвост. — Ты, может, и не знаешь, но я, как давний обитатель лагеря, авторитетно тебе заявляю: «мне почти столько-то лет» говорят только малыши, чтобы казаться старше. Взрослым это абсолютно ни к чему, они не добавляют к цифре ни «почти», ни «скоро», ни «с половинкой». Вот и думай теперь.       Слегка смутившись, я загнула один палец на левой руке, а остальные, растопыренные, ткнула Артуру в лицо. Точнее, попыталась ткнуть, поскольку роста мне не хватало.       — Девять, — процедила я. — Через девять дней мне исполнится шестнадцать. Так что нехуй мне тут свои псевдопсихологические рассуждения толкать, Рапунцель. Добесишь — в лоб, конечно, не получишь, но вот промеж ног запросто.       Непонятно, от чего, но Шнайдер хохотнул, ещё больше меня выбешивая. Но от исполнения обещания его спасло то, что в следующую секунду он стал серьёзнее и, сбросив с себя насмешливое выражение, произнёс:       — Ладно, поподъёбывали и хватит. Я вообще-то шёл сюда за тобой, поскольку Марина — твоя вожатая — уже вне себя от ярости, а оставить всех остальных ради поиска тебя не может. Я, конечно, понимаю, что всё это мероприятие нудное, заёбывает, никого не хочется видеть и всё такое, но… — он тяжело вздохнул и протянул мне руку. — Если в тебе есть хоть капля чего-то человеческого, то пойдём, пожалуйста, обратно. Я сомневаюсь, что ты полная какашка, чтобы подводить всех и вся, поэтому надо заебаться, но выстоять. Обещаю, скоро всё закончится, и вас поведут в столовую, что гораздо приятнее.       На секунду у меня возникло какое-то тёплое чувство по отношению к Артуру, но я мигом его отмахнула. Так же, как и протянутую мне руку «Рапунцель».       — Сама дойду, принцесса, мне не пять лет, — и я двинулась обратно, к администрации. — Не касайся меня вообще. Я не полная, но какашка, и вполне могу всем сказать, что ты меня домогался. И попробуй потом докажи, что не дурак.       Парень недоуменно пожал плечами, провожая меня, проходящую мимо, взглядом. А затем бросил мне в спину:       — Если не секрет, почему ты такая злая? Сюда вроде отдыхать ездят, веселиться, а не играть в старого деда-маразматика.       Я остановилась и обернулась, зло вздыхая.       — Потому что меня практически насильно сюда впихнули, желая, чтобы я нашла себе друзей, — процедила я сквозь зубы. — А мне этого не надо. Меня и те, что имеются, устраивают. Да и людей новых я в принципе не особо люблю. Поэтому, — я развернулась и пошла дальше, — отвали от меня. Через пару дней меня здесь, надеюсь, уже не будет. И можешь не переживать. Ничего, порочащего честь лагеря, я не сделаю. Отдыхайте себе спокойно и не обращайте внимания на меня. Я всё равно тут ненадолго.       — Понятно, — только и выдохнул Артур, и, судя по хрусту веток, пошёл за мной. ***       — Ну же, давай, рассказывай, — от нетерпения похлопывая ладошками по столу, выпалила Василиса, едва мы успели сесть за обед.       Я только недовольно вздохнула и закатила глаза, заранее понимая, что это не поможет. Ведь Куликова была на взводе с тех пор, как Артур привёл меня к вожатой — кажется, Марине? — и передал из рук в руки. По крайней мере, ему так казалось. На деле же я сама вернулась в строй, недовольно глядя на окружающих, едва ли не получила по шапке за свой неожиданный недолгий побег, но меня выручил розовласый чудак.       — Она заблудилась немного, не кричите на неё, — ласково и приторно произнёс он, глядя прямо на вожатых. — Всё-таки, первый день в лагере, со всеми бывает.       Я недовольно зашипела и уже было открыла рот, чтобы возразить, но чья-то знакомая ладошка мгновенно прикрыла мне его.       — Воскресенская, бога ради, помолчи, — прошептала мне на ухо Лиса, и в голосе её послышались недовольные нотки, чему я была крайне удивлена. — Я в ответе за тебя, и мне очень не хочется объяснять твоей маме, почему на её дочь поступают жалобы в первый же день.       Я лишь недовольно выдохнула и кивнула головой, не забывая при этом смотреть на вожатую. Но та, казалось, уже напрочь забыла обо мне. Расплывшись в нелепой блаженной улыбке, она кивала Артуру и что-то лепетала. И, судя по всему, это «что-то» было с нотками флирта. Естественно, ведь несмотря на фриковатую внешность парня и тканевую маску, за которой скрывалась половина лица, нельзя было не заметить, какой он смазливый. А ещё эта дерзкая насмешка в глазах, приятный голос, высокий рост… Что уж говорить, местный «Рапунцель» явно был создан для того, чтобы по нему сохли все девочки плюс-минус его возраста.       И, судя по всему, парень сам всё это прекрасно понимал, но ему, видимо, уже давно надоели все восторги, «охи» и «ахи» в его сторону и прочий сопливый бред. Это было понятно по промелькнувшему на долю секунды раздражению в его глазах, которое я заметила, когда Шнайдер развернулся в противоположную от вожатой сторону и прошёл мимо нас с Куликовой. Причём последняя уже успела убрать ладонь с моего рта и провожала парня взглядом. Когда же тот вернулся на прежнее место, к медработникам, подруга резко развернулась ко мне и чуть не закричала:       — Подожди, а вы же с ним разговаривали?       — Немного, — кивнула я, слегка отступая от рыжей в предчувствии шквала эмоций.       Но ничего не произошло. Не потому, что Василисе не было интересно, а потому, что вожатая наконец-то вернулась с небес на землю и решила всё-таки прошипеть на нас:       — Тишина! Взрослые люди уже, а вести себя спокойно не можете, что это такое-то!       И на Куликову это подействовало. Встав по стойке «смирно», она резко дёрнула меня за штанину, видимо, давая понять, что мне стоит последовать её примеру, а затем прошептала, не отводя взгляда от заместителя директора:       — Потом всё расскажешь.       И я увидела в её глазах миллионы вопросов, которые так и крутились у неё на языке и в голове, но не могли вырваться наружу. По крайней мере, не сейчас. Всё-таки, Василиса была супер прилежной и послушной девушкой.       Именно поэтому она и сдерживала себя ровно до того момента, как мы не зашли в столовую. Шум, доносившийся с кухни, галдёж отрядов помладше и всеобщая суета явно распологала рыженькую к разговору. Да и в такой суматохе вряд ли вожатая стала бы подбегать к нам и ругаться. Конечно, как говорится, «когда я ем — я глух и нем», и за разговоры за столом мы вполне могли бы получить нагоняй, но взрослые явно были заняты попытками побыстрее закинуть в себя суп и второе, пока их подопечные не разбежались кто куда.       — Нечего мне рассказывать, — слегка раздраженно ответила я, ковыряя ложкой капусту и слегка морщась. Щи я не очень любила, но в лагере это явно не имело значения. И теперь мне приходилось взвешивать все «за» и «против» в попытке решить, что же лучше: остаться голодной или пересилить себя и всё-таки поесть.       Василиса, казалось, вот-вот взорвётся. Она с хрустом уплетала обед и слегка подергивала ногой от нетерпения. Поэтому на мои слова она выдала недовольное «блин» и начала засыпать меня вопросами:       — Какой он вообще? Добрый? Мерзкий? Что у него под маской? Как его зовут? Сколько ему лет?       — Артур, — вздохнула я, всё-таки отправляя ложку с супом в рот. — Наффёт остальнофо не фнау, мы ф ним не офобо мнохо хофорили, — прожевав, я сглотнула и продолжила уже нормально: — На самом деле, я удивлена, что ты не знаешь ничего о нём. Ты же вроде тут абсолютно со всеми успела подружиться?       — Ну, не совсем, — пожала плечами сероглазая, явно расстроенная тем, что ничего нового не узнала. — Может, тебе и кажется, что я знакомлюсь со всеми подряд, но на самом деле это не так. Если человек со мной на контакт не идёт, то я не навязываюсь. А этот парень как раз из таких… Молчаливых. Я, конечно, пыталась с ним познакомиться, когда он тут только появился, но тогда он был ещё более замкнутый, чем сейчас, и вообще проигнорировал меня. Как, в принципе, и остальных. Мне кажется, за всё то время, пока он тут находится, он ни с кем особо и не общался, кроме работников лагеря. Уж не знаю, с чем это связано, — вздохнула Куликова. — Поэтому и надеялась узнать от тебя хоть немного побольше. Всё-таки, ты единственная на моей памяти отдыхающая, с которой этот, э-э-эм?.. — она начала описывать вилкой круги в воздухе и вопросительно уставилась на меня.       — Артур, — услужливо напомнила я.       — Да, Артур. В общем, до тебя он ни с кем вроде как не общался, и мне стало интересно, почему. Нет, ты не подумай, — спохватившись, испуганно залепетала она и замахала руками. — Я не говорю, что ты страшная или неинтересная. Просто с ним кто только не пытался подружиться, и он всем отвечал резко, коротко, обидно или же вообще хмыкал и отворачивался. А тут он вдруг сам сорвался, пошёл за тобой, заговорил…       — Ты тут так восхищаешься, как будто мы с ним стали друзьями закадычными, — недовольно цокнула я и закатила глаза. — Он просто поймал меня у озера, мы поогрызались друг на друга и вернулись обратно. А ты здесь уже восторги развела, — закончив, я раздраженно стукнула по тарелке ложкой, но в сердце неприятно кольнуло, когда я увидела, как Василиса грустно опустила уголки рта, и поэтому я продолжила куда мягче: — Я понимаю, что ты, как и моя мама, хочешь, чтобы я нашла себе побольше друзей. И понимаю, что тебе интересно, что Артур за человек и чем его «зацепила», — я изобразила пальцами кавычки, — именно я, грубая и нелюдимая. Но я ничем не могу тебе помочь, Лиса, потому что, во-первых, и сама не понимаю ничего, а во-вторых, не хочу ни с кем больше знакомиться, общаться, — я тяжело вздохнула и принялась дальше ковырять суп. — Я уже устала привязываться к людям, а потом страдать. Поэтому, прости, но ваш с мамой план обречён на провал. ***       Весь оставшийся день прошёл как-то сумбурно. Нас водили целый день по лагерю, рассказывали, что, где и зачем находится, и просто пихали, пихали, пихали огромное количество информации в голову. Ближе к ужину у меня от всего этого заболела голова, да и ноги от беспрерывного хождения по лагерю уже начинали гудеть.       «И так ещё две недели,» — мысленно взвыла я, закатывая глаза к небу.       Зато Василиса, как обычно, не унывала. Она уже вычислила своим дружборадаром парня, который жил под нами — Женю, кажется? — и весело с ним щебетала обо всём подряд. Встретились два конченных оптимиста, блин. Биба и Боба.       — Лис, — слабо выдавила я, пытаясь привлечь внимание подруги. Но она была настолько увлечена разговором с новым другом, что не услышала меня.       И мне от этого стало ещё хуже. Да, я прекрасно понимала, что Куликова не моя собственность, и имеет полное право общаться с кем-то помимо меня, но всё равно едкий огонёк ревности вспыхнул где-то внутри.       Именно по этой причине я и не хотела ехать в лагерь. Я слишком привыкла к тому, что у меня очень мало друзей, и в основном мы с ними видимся в моей «берлоге», а следовательно, всё их внимание уделялось только мне. И когда кто-то другой перетягивал одеяло, я чувствовала себя ненужной.       — Лиса, — произнесла я куда настойчивее, а затем дёрнула подругу за край блузки.       И это помогло.       — Ась? — обернулась она.       — Можешь, пожалуйста, сказать вожатым, что мне стало плохо и я ушла? — буркнула я, стараясь не глядеть на рыжую, чтобы она не заметила обиду в моих глазах.       Мне и правда было плохо. Но не физически. На душе словно скребли кошки, и я понимала, что ещё чуть-чуть — и я взорвусь, брякну что-нибудь обидное соотряднику, а может, даже и стукну его. Просто так. Незаслуженно. Просто, чтобы он не общался с Василисой. И от этого мне становилось ещё хуже.       «Именно поэтому тебя никто и не любит, моя сладкая, — мерзко пропел внутренний голос. — А ведь это ещё Макаров не приехал. Что же будет завтра?»       — Что такое? Тебя отвести в медблок? — обеспокоенно затараторила сероглазая, трогая мой лоб и заглядывая в лицо.       — Нет, не нужно, — отвернулась я, закусывая губу. — Видимо, я всё-таки перегрелась на солнце сегодня. Да и устала, если честно. Ничего, отлежусь и всё пройдёт.       — Хорошо, — неуверенно произнесла рыженькая, продолжая оглядывать меня. — Я буквально часа через два приду, постараюсь очень тихо. Пожалуйста, только не болей, Славка, — она потрепала меня по плечу и проводила взглядом, до того момента, как я не скрылась за кустами.       Я очень надеялась, что вожатые, когда все вернутся в корпус, не устроят мне взбучку. От Куликовой я уже знала, что старшим отрядам (начиная с четырнадцати лет) позволяли на недолгое время оставаться одним в комнате. Но с условием, что отдыхающий сам отпрашивается и при этом внушает доверие взрослым. Я же не внушала. Да и отпросилась не сама. Поэтому оставалась надежда на то, что Василиса применит всё своё обаяние и преподнесёт информацию так, чтобы никого не выбесить.       Шмыгнув в домик своего отряда, я поспешила в комнату, чувствуя, как ревность и обида всё больше и больше меня захлёстывали. Руки начали трястись, и поэтому я не попала ключом в замочную скважину ни с первого, ни со второго раза, ни даже с третьего.       — Блять, — прошипела я, швыряя бесполезную железяку на пол и шлепаясь на задницу рядом. — Как же заебало!       Я тяжело дышала, пытаясь успокоиться, но ничего не выходило. В голове крутилось великое множество мыслей. Из которых выбивалась одна, самая обидная: «ты никому не нужна».       — Бля-я-я, — вырвался из моего рта стон.       Я очень сильно не любила все эти страдальческие мысли, попытки вызвать жалость к самой себе и прочие прелести. Но вот внутренний голос любил. И я предпочитала представлять себе, что он какая-то отдельная личность, что это — не я. Потому что то, какой я была снаружи, совсем не вязалось с тем, что я представляла из себя внутри.       Спустя пару минут я наконец-то начала дышать ровнее, думать яснее, да и в принципе — успокаиваться. Сделав последний, самый тяжёлый вздох, я развернулась, потянулась за ключом, но в следующее же мгновение замерла. Мой взгляд зацепился за что-то довольно интересное — по полу, как раз неподалёку от ключа, проходила полоса света. И шла она явно не от окна.       Она шла сверху.       С потолка.       Подняв глаза, я еле удержалась, чтобы не взвизгнуть от радости. Люк на крышу, который находился в самом конце коридора, был открыт нараспашку.       Быстро подхватив ключ, я, не веря своему счастью, побежала к лестнице и мигом начала взбираться по ней, словно боялась, что окошко к свободе вот-вот захлопнется. И ни на одну секунду в моей голове не промелькнуло мысли, что люк, который в начале дня был закрыт на навесной замок, оказался открытым не просто так. Сейчас мне нужно было что-то новое, что могло бы меня отвлечь от неприятных мыслей. Поэтому я без всякого промедления взлетела на крышу.       И в следующую секунду чуть не свалилась обратно.       Снаружи уже кто-то сидел. И, судя по запаху и дыму, курил. Конечно, услышав посторонние звуки, этот «кто-то» быстро затушил сигарету и замахал руками, но это не помогло. И теперь человек на крыше испуганно глядел на меня своими янтарными глазами, не обращая внимания на спадавшие на лицо розовые пряди.       — Ахуеть, — почти одновременно с Артуром выпалили мы.       Понимая, что на лестнице находиться во-первых неудобно, а во-вторых тупо, я запрыгнула на крышу. Конечно, лучше было бы слезть обратно, чтобы не видеть Рапунцель, но это было бы ещё тупее.       — И чем это ты тут занимаешься таким? — прищурившись, поинтересовалась я, решив, что лучшая защита — это нападение.       — Сижу. Гляжу. Музыку слушаю, — пытаясь прикрыть волнение в голосе, выдавил Артур, задвигая рукой что-то за спину.       — Пизди больше, — оскалилась я, в мгновение подлетая к краю крыши.       Как я и думала, на выступе находилась пепельница, которую Шнайдер изо всех сил пытался спрятать от моих глаз. Но меня так просто не проведёшь. Я запах сигарет чую за версту.       — Спалился — поделился, — выдала я, протягивая ладонь.       Розоволосый, видимо, всё ещё пребывая в шоке и испуге, послушно протянул мне пачку. И уже только потом, когда я уже прикурила и вернула ему сигареты, поинтересовался:       — А не рановато ли?       — А тебе? — парировала я.       — Пока ещё рановато, — вздохнул парень, тоже прикуривая. — Но это ненадолго.       — Почему?       — Восемнадцать скоро, — выдохнул Шнайдер вместе с дымом, задумчиво глядя на клубы.       Я пару раз весело хохотнула от этой фразы. А когда на меня уставилась пара янтарных глаз, полных недоумения, пояснила:       — Ты же вроде не так давно говорил, что так говорят только дети?       Парень тоже улыбнулся, пожал плечами и промолчал. Кстати говоря, да. Я увидела его улыбку, а не представила её.       — А чего маску спустил? — задала я тупой вопрос, тут же понимая, как это глупо прозвучало.       Парень хмыкнул.       — Да так, немного неудобно, — и он слегка качнул рукой, в которой держал сигарету. А затем, зажав её в губах, запрыгнул на выступ и уселся на нём, сложив ноги.       — А зачем вообще носишь её? — поинтересовалась я, последовав его примеру. Правда, забираться мне было сложнее — давала о себе знать разница в росте.       И правда. За день я успела наслушаться разных теорий от Василисы по поводу того, что может скрываться за этой маской. Но, как оказалось, скрывалось за ней обычное лицо. Точнее, нет, нижняя часть идеально дополняла верхнюю, складываясь в единую приятную глазу картинку. Мало того, что у парня были красивые глаза с длинными ресницами, милые веснушки, приятные черты лица, так ещё и чуть пухловатые губы. Прямо иллюстрация какого-нибудь героя из романа, по которому страдают миллионы девчонок.       Артур пожал плечами.       — Просто. Мне так комфортнее. Не люблю, когда на меня пялятся в открытую, с восторгом и придыханиями, словно пожирая, — он вздохнул. — А так хотя бы есть вероятность, что делать это будут реже.       — А меня не боишься? — усмехнулась я. — Вдруг я тоже начну на тебя смотреть с благоговением?       — Не знаю, — улыбнулся Артур, глядя на закат. — Ты не стала меня разглядывать так же, как обычно разглядывают остальные, не стала заикаться и флиртовать, даже наоборот — чуть не послала куда подальше. Поэтому, пожалуй, нет, не боюсь.       — Ясно, — вздохнула я, и медленно затянулась, глядя на заходящее солнце.       Какое-то время мы провели в полном молчании. Просто сидели рядом, словно давние знакомые, и глядели вдаль, на освещенный розовым закатом лагерь, по которому то тут, то там пробегали дети, вожатые, пролетали какие-то мелкие птички. Затем Артур, потушив сигарету, подал мне пепельницу, а потом протянул один наушник, который до этого болтался в воздухе.       — Будешь?       — Попса? — с недоверием поинтересовалась я, глядя на парня.       — Почти нет, — усмехнулся он.       Я осторожно взяла наушник, вставила его в то ухо, которое было ближе к Артуру, словно отгораживаясь хоть немного от него, и прикрыла глаза, вздыхая и прислушиваясь к тексту. Игры недолговечны, Трасса конечна, Яма своё найдёт. Все же помнят об этом, Жди момента — Это произойдёт…       — Кстати говоря, почему ты сейчас не такая злая, как в нашу первую встречу? — чуть громче, чем до этого, спросил Шнайдер, видимо, чтобы я услышала его через музыку.       — Чувствую, что не имею права злиться на того, кто угостил сигаретой, — ответила я ему, продолжая всё так же сидеть с полуприкрытыми глазами. — Да и подустала за день. Поэтому, если ты так уж хочешь, могу перенести сеанс твоего посылания в пешее эротическое на завтра.       — Ого, ты уже запланировала нашу новую встречу, — усмехнулся парень и, не обращая внимания на моё недовольное цоканье, достал новую сигарету.       — Не частовато ли ты? — обернулась я к нему, едва услышав щелчок зажигалки. И, тут же наткнувшись взглядом на протянутую мне пачку, решила не упускать возможности и тоже выцепила себе никотиновую палочку.       — Нормально, — выдохнул розоволосый вместе с дымом. — Всё равно скоро придётся отсюда слезать. Через пару минут все повалят из столовой, и нас легко смогут заметить, — он тяжело вздохнул, видимо, подумав о чём-то своём, и пару раз нервно крутанул колесо зажигалки. — Конечно, Лина наконец кое-как смирилась с тем, что я травлю себя. Но вот если меня спалят в лагере, она явно будет долго злиться и обижаться на меня.       В голове у меня крутилось великое множество вопросов. И кто эта загадочная «Лина», и как Артур оказался на крыше, и почему именно в том корпусе, в котором поселили меня, и по какой причине он ни с кем в лагере не общается, если верить информации от Василисы, и много-много других. Но, во-первых, я и вправду слишком устала за сегодняшний день, и у меня уже не было никаких сил и желания лишний раз что-то говорить. А во-вторых, я не видела в этом необходимости. Я не собиралась знакомиться с розоволосым ближе. А забивать голову информацией о ненужном человеке я не хотела. Хватит и того, что я знаю, как его зовут.       — Кстати, — вспомнив, хлопнула я себя ладонью с сигаретой по лбу, отчего стряхнувшийся пепел чуть не улетел мне в глаза, а вторую руку протянула Артуру. — Слава.       На пару секунд парень опешил, глядя то на меня, то на протянутую ему пятерню. И я поняла, что ему требуется пояснение.       — Меня зовут Слава. А если полностью, то Вячеслава Воскресенская. Но я не люблю ни полную форму имени, ни фамилию, ни всякие уменьшительно-ласкательные… Только Слава, пожалуйста. Ну или Славка, но это не для тебя, а только для сильно близких, — выпалив эту тираду на одном дыхании, я наконец-то глубоко вдохнула.       — Понятно, — усмехнулся Шнайдер, затягиваясь, а затем осторожно пожал мне руку, словно боялся, что я его укушу. — Приятно.       Я же про себя непроизвольно отметила, что ладонь у Артура тёплая и мягкая, и при этом настолько широкая по сравнению с моей, что мой кулак спокойно спрятался бы в его. Отбросив эти странные мысли, я резко выдернула руку, побоявшись, что это пожатие слегка затянулось, и отвернулась обратно, к закату.       — Песня подходящая, — небрежно бросила я, чтобы отвлечься.       И правда. Пока мы говорили, прошлая уже успела закончиться, и теперь в ухо мне напевал уже другой исполнитель: Но мы курим, Хотим, чтоб было круто, Умирая по минутам, Ведь вместе с этим дымом Мы не вдыхаем жизнь…