Дитя Малкава

      История началась с финала.       У старейшины на коже — шрамы, символы. Кровавые путы, шабашевские метки — ошейник и поводок. Глаза ясные, слишком много, мысли путанные, воспоминаний — невпроворот. Зубы острые. Губы красные. Никаких шансов — горло рвëтся, диаблери, пульсирует витэ. По своим правилам, ящик сказал правду, чужая голова падает — месть свершилась наполовину. Не зря. Детектив закрывает глаза.       Фабиан был знаком с легендами. Как с любимым сборником сказок — наизусть. Из тех, что читают Птенцам те Сиры, которым не всë равно. Тем избранным, кого не бросили в расплавленное серебро-океан — учиться плавать. Ему повезло с учителем, отцом. Гидеон видел в нём большее, спящий потенциал. Фабиан-человек всегда был немного, но черезчур. Фабиан-дитя-Малкава смог расцвести ликорисами. Слышал, читал, исследовал, строил догадки и выводил на чистую-мутную воду. Общался с предметами, видел иллюзии, заставлял в них поверить, озвучивал призраков в своей голове. Боялся больниц, неизвестности. Тишины и, больше всего — подвести. Своего Сира, вещи, что так помогали, духов в своей голове, говорящих его голосом, просящих докопаться до истины. Возможно, предать себя.       А потом появилась она. И Фабиан понял, проснувшись в её голове, наблюдая, как учтивое ископаемое дышит во сне — привычка, наследие смертной жизни, маска. В их первый день отдыха после ночи, полной копов, детективов и парящих старейшин. Как дурные грëзы — вещие мысли. Это расследование — одно из тех, что он обязательно доведëт до конца. Последнее. Не облажается. Если нужно, подержит хоть зонтик от палящего Солнца над головой, гуляя полями подсолнечника. На этом моменте Фабиан отдëргивал себя. Бред даже для воспалëнного разума. Солнце. Подсолнечники. Малкавианы и их предвидение-решето. Бред сумасшедшего.       То, что он действительно напророчил будущее, Фабиан понял уже слишком поздно. О том, насколько оно свершится буквально — тоже.       Фаир — странница. Кочевник. Волчица без стаи. Стихия. Блуждающий ветер. Она защитит. Себя и его. Движется в унисон с ночью. Вырывает зубами глотки, способности других кланов, сетует на то, что это — всего лишь жалкий отголосок прошлой силы. Разминает пальцы. Старается влиться в ритм, а вместо этого начинает свой, рисует круги на воде, поднимает лавину. Ту самую, что заставляет Фабиана смотреть, восхищаться и говорить, говорить, говорить. А ещë, она совсем не против послушать. Проснуться от доброго слова. Послушаться совета. Пощадить знакомого ему полицейского — из уважения. Тепла к нему — залëтному голосу, дробинке в древнем разуме. Кочевник не признаëт цепей. Не берëт спутников. Но к нему, дважды мëртвому детективу, привязывается с каждым днëм.       Фабиан не был уверен ни в чëм, особенно в собственном гротескном существовании. Но Сафийя — осквернëнная, сломанная — болтала про чувства, улыбалась сладко, и на эфимерном языке становилось так мерзко, противно, неправильно. Ревность. Такова ли на вкус? Ведь всë сложилось, как есть, не иначе. Как надо. Это он послужил первым глотком жизни для Фаир. Десертом и аперитивом. Он полюбил её первым. Не Кочевника, Фаир. До нескольких новых ступеней безумия, но любить — это как самовольно встретить рассвет, и он бросился в его объятия, распахнув глаза. Без страха. Принимая удар, бился в конвульсиях таких уже знакомых рук.       Когда Фабиан впервые видит её со стороны в море цветов — их общей уютной галлюцинации — Кочевник обретает лицо. И всё кажется правильным.       Любовь, как говорят, сердечная мука. Но у них на двоих — одно, да и то не бьëтся уже больше четырëх сотен лет. Душа — под вопросом, расследование зависло в воздухе после второй неудачной смерти. Но так тянет в общей груди. Так тревожуще-трепетно, приятно-мучительно. Наверное, таковы на ощупь невидимые узы.       Город-Сиэтл не пережил бы её гнев или Зверя, если дать бы последнему волю. И любви Кочевника — нерастраченной — хватило бы ещё на несколько веков, но зачем-то она выбрала голос в своей голове. Фабиана. С его постоянными комментариями и пожеланием доброго вечера и спокойных снов в дневной тишине. Они слишком быстро притëрлись, словно были вместе всегда, а не считанные ночи — сшиты нитками, не разорвать. Быть может, поэтому легенда стала реальной. Убитый пошëл на сотрудничество. И они — назло судьбе — изначально ответили друг другу взаимностью.       Кто их разберëт, старейшин? Про малкавиан никто даже не спрашивал. Скорее всего, они просто сошли с ума на двоих. Она — нахлебавшись его заразной крови. Он — получив Поцелуй безумия и смерть от клыков Кочевника.       Разве, есть кому дело? Вселенная схлопнулась на них двоих. Кочевнику тесно в Сиэтле. Фабиан понимал, хоть и с грустью, что весь мир впереди. Нехоженные тропы. Новые расследования. Ждал — когда всë закончится, они могли бы… Вместе.       Не-жизнь с усмешкой напомнила, почему не стоит строить планы на будущее, которое может не наступить.       Фееричное завершение для обычного сумасшедшего детектива. Он смог. Защитил. По-своему. Расследование завершено, наконец, увидели друг друга в лицо. Вот только Фаир не готова прощаться. На фоне разбитого — всë таки было — сердца, проделки Шабаша и залитый кровью город — лишь несколько строк в многотомном романе. Надежда есть.       Сорок лет — это время, что он, шутливо, просил на поспать. У старейшины его в избытке. Для Кочевника, который, умеет ждать — свою любовь. ***       Другой город. Страна. Украшения к Новому году. Смертный с хорошим букетом — фарс, Фаир никогда не придиралась к вкусу крови. Куранты. Его голос.       — Хах. Я узнаю эти руки лучше, чем свои пять пальцев. Фаир… Добрый вечер.       Наконец, в истории началась новая глава.