Against your heart

      Когда огромный кулак Гона насквозь прошивает совсем хрупкое по сравнению с ним туловище Неферпиту, Киллуа не слышит ничего. В его ушах звенит тишина, он не может осознать ни хруста ломающихся ребер, ни свиста исходящей от Гона горячей ауры, жгущей легкие. Он, всего несколько мгновений назад бежавший настолько быстро, насколько может, сейчас стоит как вкопанный и не может пошевелить даже пальцем. Это ведь его друг? сейчас там, покрытый ярко-голубой, почти светящейся в темноте кровью муравья-химеры, отчаявшийся настолько, что готов положить ради мести свою собственную жизнь. Это он сейчас старается стереть в порошок и так мертвое, обездвиженное тело, некогда до жути сильное и смертоносное. Уничтожить.       Грудь разрывает болью, как будто это его только что продырявили отрубленной ручищей. Киллуа не может даже схватиться за сердце.       Бьющий в глаза свет от собирающегося на месте обрубка гоновой руки "камня" срабатывает как удар под дых, выводит из оцепенения – Киллуа кричит так, что начинает слышать. И шквалистый ветер, и свой срывающийся голос. И так и не произнесенные слова, которые складываются из движения губ на запятнанном скорбью лице.       Прости.       Взрыв нэн откидывает его на пару десятков метров, вышибает весь дух, ослепляя яркой вспышкой. Киллуа прикладывается затылком о дерево, рвет на лоскуты майку и стесывает всю кожу на спине. Безвольно падает на бок и ощущает всем телом падение присыпавшей его земли и мелких камней. Его хацу перестает действовать еще в момент удара, а толком не защищенное кэн тело начинает постепенно истекать кровью. Даже не направленная и близко в его сторону аура смела Киллуа и вывела из строя. Когда он пытается поднять голову, перед глазами мутнеет так, что он падает обратно, стукаясь о рыхлую почву подбородком. В ушах противно звенит. Сознание постепенно ускользает.       Когда Киллуа открывает глаза, перед ним все плывет, заходится будто в стремительном танце лесной пейзаж. Выкорчеванные с корнем тяжелые деревья беспорядочно крутились под его взглядом, а он сам никак не мог сфокусироваться на воронке в центре этой разрухи.       Пересилив себя и попробовав хотя бы двинуть руками, он с трудом смог приподняться на локтях. Попавшие в широкие раны на спине куски земли и листьев вызывали болезненный зуд, на который Киллуа, впрочем, не обращал ни малейшего внимания. Он весь был зрением и слухом, покореженным, но сосредоточенным до предела. Никакого движения от воронки не шло.       Что с Гоном?       Словно зарядившись электричеством, он подорвался, быстро волоча перебитые ноги по грязи. Поднялся, опираясь на подхваченный неподалеку толстый сук, отломившийся от дерева поблизости, стер со лба потекшую из рассеченной кожи кровь и почти что на божественной скорости помчался к образованной взрывом яме посередине роковой прогалины.       Гон лежал на боку, все такой же огромный, его длинные волосы стелились темным полотном по дну выемки в земле. От него больше не исходила ураганом та жуткая аура, но Киллуа чувствовал, что она сохранилась в его груди, скопившись где-то в сердце. От тела Питу остались только стопы, лежащие неподалеку, разбросанные по краям воронки. "Надо же, что-то все же сохранилось от этого монстра", подумал Киллуа и осторожно спустился на дно, упираясь палкой в землю под собой. Рука соскользнула, импровизированная трость покатилась вниз, а за ней последовал и сам Киллуа, битой развалюхой распластавшийся на дне ямы.       Встал на колени, подполз к недвижимому телу, с усилием положил на спину. Безмятежное, расслабленное лицо Гона заставило его поджать почти не чувствуемые пальцы на ногах, так хотелось съездить кулаком тому по зубам. Но сперва удостовериться, что он жив. Поток ауры не обязательно свидетельствует о том, что с ним все хорошо, особенно после такой клятвы. Да и в прежний вид он почему-то возвращаться не спешит.       Киллуа прикладывает пальцы к пульсу на шее, но внезапно ничего не чувствует. В панике жмется ухом к груди – снова ничего. Запоздало понимает, что дыхания тоже нет. Тормошит за плечи, ожидаемо не получая никакой реакции. Пытается завести сердце обратно небольшим зарядом проскочившего по пальцам электричества – не получается – затем заряд становится еще больше, еще, и еще, пока накопленный ток совсем не иссякает в его теле. Приходит осознание того, что Гон какой-то неправильно холодный, хотя обычно был почти как живая печка.       Киллуа сжимает пальцы на обрубке культи – думает, а вдруг приведет в сознание болью. Не может же Гон вот так умереть, не может. Почему в таком случае жив он сам…?       Киллуа впечатывается в его губы своими, зажимает нос ослабшими пальцами, в бреду пытается сделать искусственное дыхание. Слезы градом льются с его щек на лицо напротив – неправильно взрослое, неправильно счастливое, неправильное, неправильное, неправильное!       Он подбирается ближе, кладет тяжелую голову себе на колени, судорожно гладит по слишком быстро отросшим волосам. Сворачивается вокруг Гона в дрожащий клубок и наконец чувствует, как мокро липнут к поясу его шорты. По спине скатываются ленты бегущей крови, но ему так все равно.       Киллуа припадает грязной щекой к его лбу, слабо цепляется за расслабленные плечи и почти задыхается. Вот он, перед ним, его самый драгоценный, дорогой Гон. Прямо перед ним, и не может остановить его накатывающую истерику, сметающую все сознание. Киллуа тисками сжимает пальцы на лице Гона, бьется лоб в лоб и горячечно шепчет: "Почему ты, почему я, зачем, зачем, почему, почему мы". Потом орет до хрипа, снова молчит несколько минут, тихо плача. Заново начинает бредить, сухо кашляет от раздраженного горла, не в силах остановить этот припадочный круг.       Когда он поднимает глаза, то не сразу замечает от застеливших взор слез – тело Гона больше не может неизменно держать эту форму. Он не становится меньше, но постепенно высыхает, как самый древний старик на закате жизни. Становится жутко страшно – пышущее посмертной аурой сердце все еще лежит в нетронутой исполнением клятвы крепкой груди.       Киллуа как сквозь дымку смотрит на деформирующуюся правую руку. Смотрит, как вздуваются вены и как заостряются кончики удлинившихся когтей. Смотрит, как плавно входят пальцы в грудную клетку друга и как легко достают желанное сердце. Такое крупное, что еле помещается на ладони. И все без единой капли крови. Научился. Отец, наверное, мог бы им гордиться.       Он дорывает на себе майку, оборачивает орган в ткань, нежно лелея на руках и наблюдая, как быстро теперь Гон иссыхает. Последние секунды как будто здравия сильного тела превращаются в муку, когда дело доходит до удовлетворенного лица. Киллуа не глядя быстро целует его в лоб и, закрывая глаза, не смотрит, как впадают его щеки, как проваливаются внутрь глаза. Как под незащищенными ребрами вваливается живот.       Одной рукой Киллуа жмет к себе теперь тонко обтянутый кожей череп, слабо болтающийся на позвонках хлипкой шеи, другой – завернутое в майку сердце, на котором не отразилось действие клятвы.       Он с трудом поднимается на ноги, снова ищет свою палку, еле как выбирается с ее помощью. Долго закапывает голыми руками слишком крупную воронку, теперь служащую Гону могилой. Пальцы все кровоточат, куски обломанных ногтей остались в земле, теперь орошенной его кровью. Надгробие – несчастный сук, ступни Питу выбрасываются им так далеко, как только он мог закинуть, бросив со всей дури в воздух. Перевязывает найденной в поместье тряпкой ноги, берет нормальную трость и ковыляет из этого места прочь, прижимая к груди одно-единственное сокровище.       Семья встречает удивленно. Киллуа выглядит так, будто не спал неделю, не ел и не пил столько же, а по дороге он чуть не умер несколько раз. Но что интересует больше всего – окровавленный сверток у него в руках, пахнущий не самым приятным образом. Слишком маленький, чтобы быть чем-то существенным, слишком большой, чтобы не привлекать внимание.       А еще Киллуа требует визит к сестре. Взгляд у него совершенно безумный, израненные руки бешено мечутся по скрученной вокруг чего бы то ни было ткани, а замотанная в тряпки разбитая нога нервно отбивает по дорогому полу быстрый ритм. Даже Сильва тушуется под его невозможным напором, странной, несвязной, но почему-то убедительной речью о нуждающемся в помощи Нечто Гоне и по ощущениям очень давно данном обещании. Не от того ли его слова такие пронизывающие, что насквозь пропитаны горем вместо слепой ярости…?       Когда последняя дверь закрывается за его спиной, Киллуа ярко улыбается Аллуке. Его сестренка радостна и лучится довольством, несмотря на его не самый опрятный внешний вид. Она не спрашивает ни о чем, видит все сама по одним только лихорадочно блестящим глазам. Спектакль с тремя желаниями выходит на ура, но когда Киллуа наконец зовет Нанику, все идет совсем не по плану.       — Киллуа… — черные провалы глаз на фарфорово-белом лице виновато сужаются, Наника поджимает губы и опускает голову.       — Наника, — он подсаживается ближе, аккуратно протягивая сверток, — Вылечи.       — Киллуа, — девчонка отрицательно качает головой, — Не могу. Не могу вылечить то, чего нет. Не могу вернуть мертвого к жизни.       — Почему не можешь… — Киллуа прижимает сверток к себе обратно, точно к кровавому пятну на светлой футболке, случайно найденной еще в тот день в особняке, — Это из-за того, что тебе нужны желания для такого?       — Не могу. Прости, Киллуа. Прости, я не могу. Это не желания. Просто не могу, прости, — Наника начинает тихонько плакать, роняя теплые капли крупных слез на юбку.       — Ну-ну, не плачь. Не плачь, Наника, это ничего. Все хорошо, — Киллуа прижимает ее голову к своему плечу, гладит по мягким волосам, — Можешь вернуть Аллуку? Я хочу попрощаться.       — Братик, ты уже уходишь?! — взгляд прояснившихся голубых глаз, точь-в-точь его собственные, вперился ему в лицо, с виду злобно, но на деле обеспокоенно. Он хорошо может разобрать этот взгляд. Он почти видит в нем себя.       — Прости, Аллука, мне пора. Прощай, — он еще раз крепко прижал ее к себе одной рукой. Аллука не обняла в ответ и ничего не сказала. Осторожно поднявшись и подойдя к двери, он мельком обернулся, грустно глядя на сестру. Он все равно не сможет вытащить ее отсюда, так зачем же себя корить за невозможное?       Дверь за спиной закрывается. Потом вторая. Третья, четвертая. Седьмая.       Киллуа падает на колени. Ноги, наскоро перебинтованные тогда, больше его не держат. У них больше нет смысла из последних сил нести его тело.       Прижатый к груди сверток аккуратно им разворачивается, смотрящая в камеры семья завороженно уставилась на эту сцену. Засохшая ткань ломалась, когда ее пытались сдвинуть, мертвыми тисками обнимала сердце, как бумага с дешевых жвачек. Показавшийся на свет орган посчитался омерзительным, – так его назвала по громкой связи Кикье, разочарованно приложив ко лбу узкую белую ладошку.       Киллуа плевал на свою мать, как плевал и на всю семью, кроме покинутой недавно сестры, от которой он сознательно отвернулся. Киллуа прижался губами к сердцу под звуки отвращения, имитируемые Миллуки, пока сам деформировал руку. Пальцы знакомо легко вошли в плоть, вытаскивая на свет еще одно сердце – свежее, не такое крупное. Киллуа завалился на бок, судорожно прижимая сердца друг к другу и ближе к самому себе. Так спокойно. Почти не больно. Время словно замедлилось, гомон голосов остальных Золдиков казался таким незначительным, таким далеким.       Прости, Гон.       Киллуа улыбнулся. Они скоро встретятся.