Часть 7

      Неожиданные мысли поразили девушку словно молния. Читая его письма и стихи, в ней понемногу росла юношеская влюбленность, но первая живая встреча вырвала это чувство под корень. Теперь, когда она воочию видела звонаря, слышала, как звучит его голос и каким он может быть мягким, всё снова начало меняться. Было сложно представить, как такая кривая горгулья могла иметь то, чего не было у доброй половины Парижа. Душа. Нежная и трепетная, облаченная в глиняный убогий кокон, защищающий и отдаляющий его от людей. Осознавал ли он сам, как Господь защитил его?       Погрузившись в раздумья, чайные глаза утопали в мягком полудне. С такого ракурса люди казались лишь маленькими пятнами на ладони города. Все их проблемы, тревоги и радости таяли перед этой высотой. Лишь небо и прохладный ветер наполняли колокольню.       «Как же здесь хорошо, так тихо и спокойно. Никогда раньше я не была так близка к небу, как сейчас. До чего же прекрасный вид…»       Мысль сбилась в комок, когда послышались тяжелые шаги с лестницы. Покинув лоджию, девушка осторожно вглядывалась в темноту. Легкий звон посуды приободрил Камиллу, теперь не было сомнений, это Квазимодо поднимается к ней. Ощутив новый прилив тепла к щекам, Дюбуа вдруг начала улыбаться. Попытавшись остудиться, было решено снова уйти на лоджию, наслаждаться прекрасными видами весенней Франции.       Услышав лязг металлического подноса о тяжелый дубовый стол, девушка подпрыгнула от неожиданности. Действительно, ведь сам звонарь не слышал ничего, кроме бескрайней пустоты. К подобным резким звукам нужно еще привыкнуть. - Мадмуазель, – аккуратно подозвал юноша, – вот обед, прошу, поешьте. - Спасибо, Квазимодо. Где я могу… А, точно. – Опомнившись, Камилла обернулась к звонарю лицом и снова повторила свои слова. Не растерявшись, горбун указал рукой на тот же стол, где был поднос. Рядом стоял небольшой табурет. - Спасибо, но как же Вы, месье? - Я уже обедал, не волнуйтесь. – На этих словах звонарь ушел вглубь колокольни.       В деревянной миске остывала вареная рыба с бобовой кашей. Скромный обед прекрасно дополнял местный колорит собора. Никогда раньше Камилла не питалась так постно, как сегодня. Выращенная в аристократии, Дюбуа не привыкла поститься. Порой они напыщенно читали заученную молитву перед ужином, но только если рядом гости. В остальное же время ей не приходилось обременять себя строгими диетами или постоянными молитвами.       К несчастью, еда оказалась крайне пресной, от чего вкус ее был пустой и безликий, не было ничего, кроме вкуса самой рыбы и бобов. Но делать нечего – придется привыкнуть к локальной монастырской кухне. Покупать еду за свои деньги девушка бы все равно не смогла, ведь это будет нарушать устав собора, а также повышать шансы того, что ее поймают.       Опустошив миску, девушка заметила, что все это время за ней украдкой поглядывал звонарь. Скрыть столь огромное и несуразное тело тяжело, но Квазимодо старался, как мог. В его взгляде не было ничего непристойного или же мерзкого, отнюдь, он смотрел на своего фарфорового ангела с благоговейным трепетом, словно одно только дуновение ветра может растворить ее призрачный облик. - Спасибо за обед, Квази, – девушка поставила миску с приборами обратно на поднос, утерла губы платком и встала, собираясь взять поднос в руки. Но мужчина быстро напомнил ей, что спускаться имеет право только он, а ей желательно оставаться на колокольне. - Ох, прости, я просто хотела помочь Вам, ни к чему так ухаживать за мной. – Воспротивилась девушка. Ей не хотелось, чтобы и здесь за нее все делали. - Я понимаю негодование, но если что-то пойдет не так, то Вы не сможете оставаться здесь долгое время, Камилла. Мне не хотелось бы, чтобы Вашу персону осмеяла толпа. – Только после этого девушка осознала, в какую клетку ее усадил архидьякон. Теперь она всецело зависит от своего друга по переписке, у нее нет права на выход, только если она не захочет вернуться в родительский дом или стать работницей дома терпимости. Но и вернуться домой она не в силах, ведь как только она перешагнет порог, ей придется согласиться на то, с чем она не сможет смириться. - Простите, я действительно не сразу поняла свое положение. Спасибо, что помогаете мне, Квазимодо, Вы так добры. – К глазам снова подступила влага, теперь ее держит клетка не золотая, но каменная. Окруженная медными колоколами и каменными ступенями, под взором Господа, она возвышалась над Парижем, но все еще не была свободна.       Звонарь не мог понять, почему ангел льет слезы, ему хотелось винить в этом себя, но девушка явно дала понять, что дело тут далеко не в нем. Утерев слезы и припудрив личико, Камилла решала начать работать.       «Сколько можно плакать? Я должна быть благодарна, что могу жить в таком прекрасном месте, с этим одухотворенным видом и постоянно благодарить Бога за то, что Квазимодо оказался уродлив только внешностью. Было ли бы мне проще, если бы он был хорош лицом, но с гнилой душонкой? Господи, прости мне все мои дурные мысли об этом человеке. Дай мне сил и помоги справиться со всем, что меня ждет. Аминь.»

***

      Вооружившись сукном, конским волосом и маслами, Камилла решила начать работу. Ведь когда ты занят делом – время пролетает незаметно. Таким образом, девушка хотела как можно скорее устать и уже уснуть в новом для нее месте.       Время шло, а вместе с тем работа казалась бесконечной. Сколько бы девушка ни старалась над колоколом, казалось, что все ее труды - лишь капля в бронзовом океане. Колокола были настолько огромны, что нужно было вставать на приставную лестницу, чтобы достать до верхних частей этих красавиц. Даже забираясь на лестницу, Камилла не могла дотянуться до основания, мало того, что подвешены они были высоко, так еще и их размеры не помогали.       Смирившись с тем, что ей досталась не простая и явно бесконечная работа, девушка немного пришла в себя. Ей стало проще от мысли, что теперь она при деле и может занять этим весь день, а не торговать своим стыдом или выпрашивать у честного народа су.       Но как бы сильно Камилла не хотела жить честным трудом, оставалось кое-что, чего раньше она никогда не испытывала. Собственно, сам труд. Девушка никогда не убиралась в комнате, не помогала работникам на винодельне, а только училась на дому. Привыкшая только к умственной работе, Дюбуа даже не представляла, как плохо ей станет на следующий день. Ломота в теле останется с ней на продолжительный срок, руки в любом случае опухнут и огрубеют, если она не найдет себе другое занятие. Маленький фарфоровый ангелок превратится в самую простую женщину, удрученную тяжелой работой и бытом.