Она

Каждый выверенный удар молотком по мрамору придавал бездушному куску камня Её черты. От регулярного стука инструмента в душе скульптора вспыхивало пламя: он понимал, что скоро увековечит Её здесь, в своём доме — только для себя, только для своих глаз, своего языка, своих пальцев, своих ушей, своего рта, своих век, своего носа. Только для него. Вадим ненавидел вторники, но этот вторник он ждал с огромным нетерпением. Сегодня они договорились о встрече. Он не знал, где именно — в баре, ресторане, кафе, на улице, под мостом, в лесу, на кладбище, в банке, в суде, в тюрьме, на свадьбе троюродного деда, — это было неважно. Важно лишь то, что он снова сможет увидеть Её. Перед тем как отправиться к Ней, Вадим всегда пребывал в состоянии возбуждения, и лишь недавно он обрёл способ его притупить: скульптор причинял себе боль, и она возвращала его к реальности. Сегодня Она была пьяна. Это не было чем-то необычным, но именно сегодня Её опьянение выглядело слишком трагичным для Вадима. Каждое Её слово, наполненное болью, обидой и злостью, каждый нервный смешок, выворачивающий его наизнанку, каждое едкое замечание о своих недостатках — всё это причиняло ему физически ощутимую боль. В очередной, заведомо неудачной попытке приободрить Её, он смотрел Ей прямо в глаза, пытаясь что-то объяснить, нелепо подшутить, неловко приобнять, но игра лунного света, придавшая глазам таинственность, свет фонарей — яркость, алкогольный блеск — иллюзию жизни, а влага от подступивших слёз — меланхоличность и хрупкость, — ошеломила его, как удар по голове. Этот момент, эта вспышка, этот фрагмент застывшего времени, этот миг стал выжженным на его сетчатке навечно. Больше он не мог слушать, не мог говорить, не мог думать: он лишь обнимал Её, и наслаждался теплом, запахом, мягкостью, наслаждался Её существованием. Тщательно осматривая глаза скульптуры, Вадим понимал, что это и близко неспособно отобразить то, что он видел вчера. Каждая клетка его организма протестовала против того, чтобы оставить их такими. Он метался по подвалу, вливая в себя джин, и с яростью бил стены, не понимая, как, каким образом воссоздать эту глубину и простоту, эту трагичность и живой блеск, эту печаль и яркую беспечность, это смирение и упорный протест. Опустошив бутылку, Вадим принял решение. Прогуливаясь субботним днём по рынку, он осторожно высматривал подходящую женщину. Спустя несколько часов, он наконец приметил женщину с коляской. Под выдуманным предлогом он заговорил с ней, невзначай посматривая на ребёнка. Да. Это близко. Это похоже. Это почти оно. Медленно следуя за ней, Вадим продумывал свой план: самым важным было остаться незамеченным сейчас, всё остальное — пустяк, даже если потом его поймают. Вадим с младенцем стояли у статуи: мужчина молча вглядывался в пустые глазницы скульптуры, а младенец пронзительно кричал. Он тщательно изучил глаза ребенка, отметив про себя их безмятежность, пронзительность и чистоту. Подойдя вплотную к статуе, Вадим достал тонкий длинный нож, специальную ёмкость для хранения и флягу, которая у него всегда была при себе. Быстрым, уверенным движением он вставил нож сначала в левую глазницу, отделяя глазное яблок от нерва, затем повторил процедуру с правым глазом. Крик ребенка быстро утих, не сказать, что это слишком мешало ему, однако сейчас нужна полная концентрация. Он поместил глазные яблоки в ёмкость с раствором, ещё раз убедившись, что все порядке, Вадим быстро перерезал горло младенцу. Цель была достигнута, глаза были у него. Используя клей, он аккуратно уложил глаза младенца в глазницы скульптуры, и это означало, что он наконец-то закончил. Осматривая получившееся творение, его обуяла ярость. Глаза были пустыми, он смотрел на совершенное существо, на своё творение, но видел лишь издевательство над своими же усилиями. Каждый контур, каждая ямочка, каждая пора была тщательно воссоздана из мрамора, а глаза? Глаза были пустыми, в них не было ничего, кроме непонимания. Взгляд, который он боготворил, невозможная глубина, выражение чувств — ничто не могло передать этого, кроме Нее самой. Вадим в исступлении бил ножом в глаза скульптуры, пока не истратил остаток сил и не упал в слезах на колени у своего же творения.