***

На болотах горят огнями святого Эльма светлячки, гнилушки и синий болотный газ. Я прихожу сюда вспомнить, что не допето. Пусть и волхвы советуют к рекам идти сейчас. Ты доверял во всём, буйный, как вольный ветер. Ты приводил меня в лес, где росли золотые цветы. Только ведь знаешь сам, знанье всего на свете сложно наградой назвать. Так же и думал ты. Я не ходил с тобой, не провожая взглядом, знал ведь — не любишь совсем ты расспросов моих. Ты улыбался горько и говорил: «так надо». Я оступиться хотел, но я слишком тебя любил. Тропки в болотах — веришь? — я не искал специально. Просто однажды мне дали такой заказ. Я, правда, знать не знал, я до конца смеялся. Выдумка, правда ведь: птица — янтарный глаз! В сердце болот спокойно, в сердце моём — тревога. Я ведь запомнил путь, где ты травы примял сапогом. Мне оставалось дойти и повернуть немного. Я бы ушёл. К несчастью, ты прилетел в свой дом. Я и не знал, поверь мне, что ты так красив бываешь. Грозный, крылатый, сильный — другая совсем ипостась. Ты от отчаянья громко и безутешно плакал, сквозь слёзы и вой вспоминая и очень неровно смеясь. Я угадал твою тайну, тихонько ушёл обратно, ступая след в след и стирая сапог неприметных следы. Я виноватым был, но лишь бы ты был в порядке! Совесть меня не гложет. Совесть — не ты, простит. Многое было забыто, многое было неспето, многое — но не всё. И это касалось нас. На болотах горели огнями святого Эльма светлячки, гнилушки, синий болотный газ. Птица ты Алконост, хозяин болотных топей! Что уж там — пропадай, да так, чтоб следов не сыскать. Я сохраню обман, чтобы спалось нам долго. Я обещаю тебе разнотравье в подушку набрать. Ты щуришься левым глазом, ладишь на стрелы перья. Я улыбаюсь только, помня сказанья зим. Мне ли не знать, скажи, пламя святого Эльма? Мне ли, скажи, не слышать песен твоих неземных?