Глава 1. 1958.

Стрелки будильника замирают на 5:23 и запускают цикл душераздирающих трелей, чья сатанинская какофония родом из 58-го года. Именно тогда создали этот дикий механизм, что больше сгодился бы для гулагских пыточных, чем для аккомпанемента к желанию начинать новый день и новую жизнь. 58-й вообще был плодовит на создание монументальных вещей: «heartbreak hotel» Пресли, галактическая система координат, премия Нобеля за открытия в сфере генетического материала бактерий и вот эта вот серая херня, способная поднять мертвеца и похоронить все надежды на благодушие. Еще в 1958-м родилась персона, которая имела непосредственное отношение к докладу о вышеуказанном генетическом материале бактерий и к только что открывшему левый глаз человеку. Но об этом позже. А точнее, о покойниках либо хорошо, либо ничего, поэтому, возможно, даже никогда. Визжащая серая херня являлась классным напоминанием о том, что 58-й был так себе на изобретения, и о том, что безупречный вкус - это не только антиквариат и хай-тек. А в том, что, у ныне открывшего еще и правый глаз человека вкус был безупречным, сомневаться не приходилось. Об этом скромно сообщало все остальное аскетично-холостяцкое пространство, чьи стены до сих пор вибрировали от истошных воплей серого металлического монстра. Но атавизмом здесь был не только он. Левый угол у окна был занят столом с шахматами, партию в которые мог выиграть только профи. Коллекционный экземпляр из алебастра с мифическими фигурами, лишь отдаленно напоминающими привычные. Правый же угол подпирал легендарный джибиэлевский Парагон 57 года, протирать который не допускалась даже клининговая служба премиального сегмента. Человек, открывший, наконец, оба глаза, определенно испытывал нежные привязанности к доисторическим монстрам звука. В целом уже можно обращаться за диагностически-психологической помощью, но это мы еще даже не подошли ко вкусовщине в сфере тачек и женщин. А каждый уважающий себя специалист должен начинать диагностику с самых очевидных для девиантного поведения тем. В паркинге томился Ягуар родстер 56-го и на этом с пятидесятыми в жизни окончательно проснувшегося человека можно было завязывать. Женщин он предпочитал моложе на полвека. А это, как ничто иное, характеризовало его, как вполне адекватного половозрелого мужчину 30 лет, пусть и с винтажными привычками проамериканского баловня судьбы. 5:23 - прекрасное время для пробуждения. Оно не круглое, чтобы заподозрить хозяина будильника в перфекционизме. Достаточно раннее, чтобы не воспринимать его как лентяя с барскими замашками. И, честно говоря, было выставлено от балды, но как-то прижилось в темпе жизни человека, который уже прошлепал босыми ступнями 45 размера к кухонному подиуму и включил кофеварку банальным нажатием на кнопку. Было бы странно ожидать блютуз-систем от индивидуума, питающего нежные привязанности к предметам, созданным в середине прошлого века, верно? Примитивная кофемашина могла бы стать завершающим штрихом в архаичном образе жизни этого человека, если бы не система «Умный дом», к которой было подключено все техническое пространство квартиры, кроме Парагона, будильника и самой кофеварки, соответственно. Кофеварка справляется с задачей без дополнительных манипуляций и в течении привычных 3 минут. Длинные пальцы человека запускают миниатюрную кружку в слалом по граниту столешницы, а затем увлекают стеклянный кувшин со свежесваренным напитком прочь из системы подогрева. Никакого сахара и молока. А еще глютена, шлюх и блэкджека. TV-экран за широкой спиной мигает, включаясь, а его динамик разражается привычно позитивной женской речью в тональности меццо. Ровно в 5:30. Без опозданий. И поблажек, разумеется. -И тебе доброе утро, - человек почти жалеет, что не успел умыться, пока выравнивает очевидную заспанность низкой голосовой тембральности. Прервать поток несущихся на сверхзвуковых скоростях наставлений свежей, как все майские розы английской королевы вместе взятые Остары Абади, он решает при помощи приветствия. -Маль, ты меня вообще слушаешь? - меццо поднимается по тональности, как по лесенке, к концу реплики, - И выключи этот блядский будильник, его слышно даже в Огайо. От благодушия Остары моментально остаются лишь рожки, которые она надевала на Хэллуин в 2012. Они тогда знатно нажрались пятидолларовой текилы и чуть не открыли ядерный чемоданчик секса по дружбе. Но обошлось. Ости - это 1,78 м амбиций, 63 кг желания делать этот мир лучше и почти четыре литра фамильной самоуверенности. По совместительству она - однокурсница по Дартмуту с неуемным эго и персональная заноза в атлетической заднице Маля. -Ты переехала? - безэмоциональная реплика могла бы окончательно нивелировать благой энтузиазм Абади, но Мальбонте не дает даже призрачного шанса возмутиться его издевкой, и, поворачиваясь, продолжает: - Для человека с высокими целями ты выражаешься слишком фривольно. Побойся республиканцев, в этом штате даже порта нет. Мальбонте дергает щекой то ли от лексикона Остары, то ли от того, что он только что обжег язык горячим кофе. Ости удовлетворенно улыбается с экрана: она почти в восторге от того, что на нее, наконец, обратили внимание. Пусть и ценой обожженной слизистой. -Смотри, не подавись, и, раз уж ты готов внимать, слушай. А лучше запиши, - Мальбонте в ответ обреченно машет головой и прокручивает воздух ладонью, призывая продолжать. Упорству Остары можно лишь позавидовать. Сам он вот уже 15 лет почти ни во что не верит. ________ Мальбонте ослабляет узел галстука, располагаясь на заднем сидении премиальной тачки Остары и открывает папку с судебным решением. Несколько минут он смотрит на вердикт, силой мысли в очередной раз пытаясь стереть написанное. Он уже это видел. Если быть точным, то 5 раз конкретно это, и еще 7 других подобных вариаций на тему бесправности законопослушных граждан этой щедрой на поддельные вердикты страны. А еще он знает, что тягаться с прокоррумпированной юридической системой государства, которое за последние 25 лет вынесло более 100 тысяч неправомерных приговоров, и из них не менее сотни смертных, как минимум глупо. Но по другому он не умеет. Потому что в этой адской сотне было кого оплакивать не только ему. Остара сжимает его руку наманикюренными пальцами и тянется к бару авто. Ее намерения чисты, как взгляд новорожденного: Мальбонте сейчас поможет только односолодовый и гильотина - взболтать, но не смешивать. Он останавливает благие порывы Ости резким движением кисти, сбрасывая морок намерения утешить. Пить он тоже не собирается, ни за здравие, ни за упокой. -Все только начинается, - Маль прищуривается, но не от солнца - тонированные стекла s-класса надежно защищают глаза от уф-лучей. Ости знает его лучше, чем себя, но не может удержаться: -Тебе нужно сделать паузу прежде, чем медиа-пространство назначит за твою голову большой куш, ты понимаешь? - отрывать его от мыслительного процесса чревато, вот только ей жизненно необходимо разрезать полотно молчания, опустившееся после обещания, которое сломает не одну жизнь. Возможно, даже несколько. И, однозначно, ее. Маль отрывает тяжелый взгляд от здания Национального суда и Остара чувствует, как по ее позвоночнику проносится легион мурашек: он улыбается. Ей всегда нравилась его личная физиогномика больше, чем она когда-либо могла себе в этом признаться. Но сейчас ее морозит не от латентного влечения. Ости фактически в ужасе от безмолвной клятвы, поселившейся в изломе его гротескной улыбки. От леденящего кровь намерения, которое без усилий читается под смоляными ресницами. Обычно он выглядит, как человек, улыбающийся лишь одному ему понятной шутке, сейчас же, как человек, которому больше нечего терять. Они познакомились в Дартмуте. Он - почти два метра таинственной харизмы и она - богатая наследница, только что потерявшая отца. Принадлежность к лиге плюща не сгладила острые углы поломанных судеб, но послужила прекрасным фундаментом для студенческой дружбы и потребления бареллей марочного алкоголя за упокой прогнившей системы. Которая, кстати, не спешила разваливаться так быстро, как им обоим того хотелось. Поломанные люди всегда притягиваются, вопреки законам классической физики. Но если она по-женски бесхитростно пропагандировала месть, как блюдо, которое продается при любой температуре, то он с выводами не спешил. Остара знала наверняка лишь одно: десять детских лет в исправительном пансионате имени Артура Дозье научили ее друга молчать даже тогда, когда его о чем-то спрашивают. Прямо, как сейчас. -Ты можешь идти, - этот его проклятый абсолют прямолинейности, на который Остара давно научилась не обижаться. Она цокает излишне патетично. Так, словно, если бы ее помада была не от Мейбеллин, ее ошметки разукрасили в крапинку белую кожу салона авто. -Я позвоню Торендо, он соберет слушание и отправит еще одну апелляцию, - Ости справляется с раздражением куда быстрее, чем обычно. Он не знает, что она почти смирилась со своей потерей, но будет рядом с ним ровно столько, сколько ему потребуется, чтобы очистить свою фамилию. И, если он позволит, даже больше. -Я разберусь, - Мальбонте удается совладать с кровожадными мыслями аккурат к концу тирады Остары. Она чувствует волны его гребанного превосходства и почти теряет нить разговора. Не то от уязвленности его тоном, не то от трудноидентифицируемого чувства где-то под ложечкой. Плохо склеенные мальчики почти всегда хреновое лекарство для поломанных девочек, и ей бы делать ноги, раз ее так прямолинейно об этом попросили. Однако, когда твоя панацея выглядит, как чертов полубог с полыхающей преисподней на дне чернильных радужек, это фактически невозможно. Она хранит эту тайну, как персональный ящик Пандоры, но все, чего ей хочется рядом с ним - это затеряться в его трещинах. Ведь именно они делают его неуязвимым. Остара бы полжизни отдала, лишь бы приблизиться к этим наспех склеенным разломам. А пока она чувствует себя лишь пустой оболочкой, начиненной стальными шурупами, которые притягиваются к его магнитному полю в лучших законах электромагнетизма. Разрывают плоть, выдергивают свои шляпки одну за другой, оставляя на ее теле невидимые, но незаживающие стигматы, до которых ему нет дела. — О, я же тебе не сказала, - взмах густо накрашенных ресниц хоронит ее тайные желания лучше опытного копаря и Ости делает ход конем в плоскости филигранного кокетства. Только закос под дурочку помогает ей в моменте прийти в себя и продолжать находиться подле него, без ощущения стеклянного крошева под кожей: - Новую апелляцию будет рассматривать другой судья. Ее перевели в Вашингтон из Сан-Франциско. Ее зовут Ребекка Уокер и, говорят, она чертовски хороша, раз поднялась до окружного судьи за каких-то 15 лет. Мальбонте поднимает нечитаемый взгляд на Остару и на какой-то ничтожный миг ей кажется, что она видит всполохи надежды. Пока не осознает, что это отблески инфернального пламени. Америка не такая уж большая страна, если ты родился в кругах высшего эшелона, и Остаре об этом должно быть известно чуть ли не лучше, чем ему самому. Но обвинить ее можно лишь в том, что ей повезло находиться в полумраке неведения. Если в рамках ситуации, в которой они оба волей судьбы оказались, можно было вообще заикаться о везении. Каждый раз, когда Мальбонте закрывал глаза, он видел, словно вытатуированный бездарным мастером на внутренней стороне его век список фамилий, причастных к судебному процессу 1997 года. Того самого года, когда его жизнь в возрасте 5 лет превратилась в «до» без «после». Однако, Ости была, как никогда, права в одном: чтобы с жесткого стула младшей помощницы по апелляционному делу о пересмотре приговора от мая 2008 года прыгнуть в комфортабельное кресло окружного судьи, нужно быть чертовски классной. И иметь упругую задницу.