Часть 1

      Вкус горького дыма, привычный запах долбанных неудач. О, да-а… "Почти" — такое, чёрт возьми, неприятное слово, согласен, дружище? «Очень впечатляет, рядовой "Соуп", ты показал почти высший результат». Джон нажимает пальцами на усталые глаза до противно-радужного калейдоскопа — и это не единственный способ, чтобы отвлечься от напряжения. Ты впрямь мечтаешь попасть в САС? Ха, боже, не смеши. Посмотри на себя, вспомни, зачем ты пошёл в армию. Думаешь, что вытянешь? Нет. Недостаточно. Ты делаешь не-дос-та-точ-но. Он всю свою трахнутую жизнь делает слишком недостаточно. Глубокий-глубокий вдох… — Блядь… — и снова подносящий сигарету к губам МакТавиш молча хватается за голову. Раз хочешь — давай. Прекрати заниматься хуйней, долбоёб. Вылезай из трясины дерьма и прекрати каждый грёбаный раз жалеть себя. Внезапное желание замазать тупые ошибки встаёт выше всех пережитых пиздостраданий — на душе становится невыносимо тошно. Глубокий-глубокий вдох — короткий резкий выдох. — Да, пожалуй, нужно реально прекращать, — сочувствие к "минному полю" на своих руках превращается в отвращение. Джон терпит боль, сжав зубы. Он со старанием вдавливает тлеющий кончик сигареты в запястье, клятвенно обещая, что эта особенно жирная точка на его коже никогда больше не превратится в троеточие. И вот Соуп уже боец элиты, ему давно не двадцать, а кое-какие обещания он сдерживать так и не научился. ***      После миссий он уединяется, даже если всё при этом хорошо. Но сегодня МакТавиш облажался. Снова. В очередной, как всегда не дотягивая до того самого проклятого "почти". Он со скрипом опирается на перила, закатывая рукава, и волоски кофты противно цепляются за недавно полученные в бою царапины. Джон даже не морщится: для него это слишком шаблонное "больно". «Ты выкладываешься не на полную». Почти как: «Ты делаешь не-дос-та-точ-но». Он ненавидит ошибаться, а ещё больше он ненавидит свою сентиментальность. Джон не справляется. «Ты не дотягиваешь до их уровня». Сержант плотно сжимает сигарету губами. Он чиркает колёсиком зажигалки — и пламя спокойно поджигает табак. Первая затяжка, вторая… Пепел с кончика Соуп не стряхивает: он его специально копит, параллельно подыскивая свободное место на руке. Глубокий-глубокий вдох… «Это не наказание, а попытка сохранить над собой контроль», — он уверяет. Это злая привычка, приятель… В ней нет ничего хорошего. Да, МакТавиш знает, но дело до сих пор остаётся в принципах — и ничего с этими мозговыми заёбами сделать не получается. Но какая разница, хуже-то не будет. Глубокий-глубокий вдох — короткий резкий выдох. На предплечье остаётся новый потушенный след очередного отвратительного дня. Соуп закрывает глаза и массирует виски. «Все, наверное, спят». — Думал, ты бросил, — тишину гордого одиночества нарушает донельзя строгий голос. По телу сержанта пробегает стая колких ледяных мурашек. «Или, твою мать, не все». — Бросил, — холодок обвивается вокруг сломанных рёбер, и Джон кладёт ладонь на грудь, — но потом вспомнил, что у меня до сих пор нет рака лёгких. Гоуст нервно скрещивает руки, и взгляд заметно тяжелеет. Соуп это выжидательно-давящее сверление пиздец не любит — его наигранная улыбка медленно исчезает с лица, как погасающий экран. А Райли продолжает стоять. Он просто, блядь, стоит и не моргает — это страшнее, чем засосать дуло заряженного пистолета, серьёзно. Тебе щас душу лазерным скальпелем снимут — ответь что-нибудь, дурак. Такому, как Гоуст, ведь, всё равно, не так ли? — Когда годами связываешь всю хуйню в жизни с сигаретой, то руки без неё кажутся ужасно пустыми, — признаётся сержант. Бесконечные секунды гробового молчания и несколько тяжёлых вздохов Саймона заставляют не на шутку насторожиться. «Скажи, что я долбоёб и свали с горизонта, прошу». Но Райли не говорит. — Поздно уже, иди кости сращивать, — беззлобно произносит лейтенант, но так и не меняя своей угрожающей позы. Райли не говорит, что он долбоёб. Джон усмехается и слегка постукивает Гоуста по плечу: — Ага. Тёмные глаза начинают беспорядочно блуждать по сержанту. МакТавиш чётко видит, насколько же плавно у Саймона подрагивают густые светлые ресницы. «Бля, мужик, это почему-то вгоняет меня в паралич. Ради всего святого, прекрати». — М-м… Да. Доброй ночи, лейтенант, — Джон неуклюже отталкивается и обходит того правым боком. «От греха подальше, господи, прости, — в постель кости сращивать». Соупу кажется, что он избежал викторину липких и ненужных вопросов. Место травмы остро вибрирует, а в голову закрадывается необъяснимое волнение. Однако липким остаётся только вопрошающий взгляд в твою уходящую спину. ***      Джон просыпается и замечает, что на тумбочке рядом с полупустой пачкой сигарет стоит металлическая пепельница, в которой лежит маленькая бумажка: «Лучше вдавливай сигарету сюда, Джонни. Попробуй всю хуйню в жизни вытряхивать, а не наоборот». Хочется расстроиться, но дурацкая улыбка застает его в расплох. Этот говнюк. — Вот чёрт. МакТавиш бы посмеялся, но с утра грудь болит при каждом вдохе. Подписи с именем на обратной стороне записки, конечно, нет, но Соупу она не особо-то и нужна: у Гоуста акцент очень узнаваемый. Он не хочет обещать, однако вчерашний ожог ноет значительно сильнее, чем та дурацкая точка на запястье десять лет назад. Вращая пепельницу, Джон всё-таки ловит себя на мысли: «Возможно, действительно стоит постараться перебороть эту хуйню снова?»