Часть 4. Барн

…Но голос твой, глухой и строгий, Во мне пророс травою сорной, Меня залил тоскою чёрной Давно проигранных боев… Во мне — твои звучали строки, Я шёл с тобой тропою торной, Я как-то дожил до сих пор, но Мне — не хватало этих слов. Нателла Болтянская …Инструмент свой за спину повесив Менестрель зашагал по дороге Унося с собой грустные песни И оставив нас в странной тревоге Погоди, воспеватель печали, Твою музыку мы полюбили До тебя мы такого не знали Или знали давно, но забыли… В. Курылев       Вставший длинной приземистой тенью на горизонте, позже обрисовавшийся четким контуром серой городской стены, над которой торчали высоченные каменные дома, невероятно шумный, пахучий, принявший их в себя, тут же поглотивший и обнявший со всех сторон Эдрес ошеломил Барна, заставив почувствовать собственную ничтожность, напугал, смутил. Он перевел дух, только оказавшись в небольшой комнатушке постоялого двора, куда им с Гальвеном пришлось подниматься по узкой кривой лестнице. Причем восходили они, как показалось Барну, бесконечно долго.       В торцевой части комнаты имелось небольшое кривенькое оконце, но к нему Барн даже не рисковал подходить. Ему хватало беспокойного городского шума, который проникал в их комнатку. А уж увидеть, на какой безумной высотище они сейчас находятся — на четвертом, а то и пятом этаже — нет, это было выше его сил.       Где-то там, внизу, в грязной общественной конюшне, осталась жевать свое сено несчастная Добруша. Барн с сочувствием подумал, что ей тревожно и неуютно там одной, в окружении множества незнакомых лошадей.       Впрочем, он, наверное, судил по себе, а лошадь странствующего менестреля привыкла к путешествиям и ночевкам в незнакомых местах. На мгновение Барну остро захотелось домой, в привычные места, к неласковой, но предсказуемой тетке. За всю долгую дорогу в город он ни разу не оглянулся назад, а теперь вот не знал, как вытерпит тут еще целых два дня.       — Давай, парень, отдохни с дороги, можешь даже прилечь, — Гальвен, очевидно заметивший его состояние, указал на лежащий на полу соломенный тюфяк, прикрытый подозрительным тряпьем, — Понимаю, тебе с непривычки все здесь чересчур.       — А ты?       — А я — на площадь. Давненько мне не приходилось петь перед жителями славного Эдреса…       — Так вечер уже, скоро солнце садится…       — Вечером самое горячее время, — возразил Гальвен. А потом взглянул на Барна и терпеливо объяснил: — Тут, в городе, люди ложатся позже, чем у вас, в Талли. А когда солнце садится, зажигают светильники и гуляют себе дальше. Не бойся, тебе ничего не грозит здесь, в этой комнате. Никто сюда не придет. Если захочется чего пожевать, возьми в мешке, не стесняйся. Мне надавали с собой столько съестного, что одному не управиться. Меня не жди. Я вернусь поздно, будить тебя не стану…       — Я лучше с тобой! Я и не устал вовсе, — решительно заявил Барн. Честно говоря, несмотря на все заверения своего спутника, он просто очень боялся оставаться один в незнакомом и не внушающем доверия месте. Лучше уж пойти с Гальвеном — единственным знакомым во всем огромном городе, даже если это означало необходимость снова окунуться в суету и невыносимую красочность городских улиц, в толпу, толкотню и крики. Менестрель понял его настойчивость совершенно по-другому, одобрительно улыбнулся и сказал:       — Да ты, я смотрю, бойкий и бесстрашный парень! Ну что же, тогда и спорить не буду, составишь мне компанию.       После этого Барн просто не смог бы отступить.       Когда они добрались до рыночной площади, она показалась странно опустевшей. Нет, на вкус Барна, здесь все еще слонялось слишком много людей. Но по сравнению с толкотней, что царила днем, стало значительно свободнее. Торговцы исчезли вместе со своими товарами и повозками, прибрав за собой грязь. Постоянные лавки, выстроившиеся по бокам, закрылись деревянными запирающимися крышками и сплошными ставнями. В самом центре площади стал виден высокий, массивный деревянный столб. Непонятно было, для чего он предназначен, но к нему-то и направился Гальвен, а за ним, как приклеенный, Барн.       Самое страшное, что он мог себе представить — не быть раздавленным на улице чьим-то взбесившимся и внезапно понесшим конем, даже не попасть под лавину камней, когда какая-нибудь из этих многоэтажных громадин начнет разваливаться (а Барн такой возможности не исключал и подозрительно посматривал на дома, мимо которых они проходили). Нет, самое страшное было бы потеряться. И вот чтобы этого ни в коем случае не произошло, Барн держался так близко к Гальвену, как мог.       Стоило менестрелю начать настраивать свою лейну, как праздно шатающиеся по площади люди встрепенулись, и толпа вокруг него, а вместе с ним и Барна, начала густеть. Впрочем, все это уже немножко меньше пугало Барна. Он даже подумал, что люди везде одинаковы, что в деревне, что в городе. А еще Барну ужасно нравилось, сколько власти над толпой имеет Гальвен. Он еще не начал петь, а люди уже готовились внимать ему, их взгляды неотрывно следили за его лицом, за ловкими пальцами, испещренными мелкими шрамиками, что так уверенно и нежно пощипывали струны лейны.       Впрочем, менестрель не стал чиниться и тянуть с началом выступления, и вскоре над площадью звучала всем знакомая, а потому любимая старинная песня:       А ты бежишь передо мною,       Как тень пред мрачною стеною       И убежишь когда-нибудь…       Тронутые проникновенной мелодией и рассказом о трагической любви древнего короля к прекрасной пастушке, слушатели, хотя знали слова, должно быть, наизусть, немного погрустнели, но тут же воспряли духом и заулыбались, когда Гальвен запел песню-насмешку над итаркским колдуном, который оборачивался лисом, и которого поймал в капкан ловкий охотник. На месте, где лис жалобно просит его отпустить, обещая охотнику всевозможные награды, народ заулыбался. Там, где он всячески пытается обхитрить охотника, а тот не поддается на его уловки, уже смеялся в голос.       Потом лейна зазвенела резко и тревожно и Гальвен запел про коня, что появляется в деревнях, в которых скоро случится пожар. У него черная шкура, красные глаза, он никому не дается в руки. Это верная примета беды. Каждый слышал о таком коне и знает, что после его появления пожара не миновать, нужно готовить ведра с водой и смотреть в оба. Песня тревожила сердце, но она не закончилась так, как ожидал Барн. Гальвен вдруг запел дальше, про героя, который оседлает черного коня и поскачет, сминая всех, кто мешает народу жить свободно, и ни одна стена замка, ни одна самая высокая башня его не остановит…       Эти слова Барн слышал впервые и по какому-то озарению догадался, что менестрель сам сочинил и добавил их. Представление о том, что можно самому продолжить старинную песню, показалось ему удивительным и прекрасным. И, хотя он не вполне понимал, как можно покорить и оседлать огненного коня, но страстное исполнение Гальвена совершенно захватило его. И не только его, на лицах других слушателей он видел отражение собственных чувств.       Наверное, они надолго задумались бы, но тут лейна снова зазвучала весело и легкомысленно. Каждая песня была не похожа на другие, давно известные и любимые сменяли те, которые Барн слышал в первый раз… Гальвен время от времени переводил дух, иногда на время замолкал, чтобы глотнуть немного сидра из поднесенного одной из слушательниц кувшина и заново настроить лейну. Но люди все не расходились, надеясь на продолжение. И он не разочаровывал их.       Это выступление продлилось до позднего вечера и принесло невероятную, с точки зрения Барна, кучу монет. Он вообще поражался тому, как легко местные жители расстаются с деньгами. Нет, не то, чтобы выступление Гальвена не заслуживало самой высокой награды. Но Барн привык, что монеты неторопливо, со вздохом извлекают из-за пазухи, каждую внимательно рассматривают, чуть ли не обнюхивают, и выкладывают по одной, осторожно, аккуратно… А горожане, казалось, бросали их не считая.       Назад возвращались уже в темноте, подсвечивая дорогу факелом, чтобы не вступить куда не надо и вообще найти дорогу к постоялому двору. Барн думал, что они сразу улягутся спать. Но Гальвен велел ему устраиваться на ночлег, а сам сунул в угол комнатушки свою лейну и направился к двери.       — Ты куда это на ночь глядя? — снова удивился Барн.       — Спи, любопытный. — негромко рассмеялся Гальвен, щелкнул его по лбу и был таков.       Барн действительно сразу провалился в сон, ему было не до прежних страхов, слишком уж наполненный оказался день, хотя и не рабочий, руками-то он ничего не делал, поэтому, считай, праздничный. Он спал так крепко, что даже не слышал, как вернулся Гальвен, но утром сказитель оказался тут как тут, сопел под боком. Впрочем, стоило Барну пошевелиться, тут же подскочил, на удивление бодрый, и потащил его завтракать. Им подали горячую яичницу с салом и суховатый, но вполне съедобный серый хлеб. Очевидно, Барн слишком быстро проглотил содержимое миски, потому что Гальвен, который ел удивительно неторопливо и аккуратно, недоуменно покосился на него и спросил:       — Наелся?       — Да, конечно. Спасибо. — смутился Барн. Торопливо добавил: — Очень вкусно… было.       И смутился еще больше. Он уже жалел, что так поторопился. Вдруг вспомнилось, как тетка попрекала его непомерной прожорливостью — видно недаром.       — Я теперь до вечера больше ничего не захочу. — быстро сказал он.       Но Гальвен, как будто не расслышав его слова, невозмутимо кивнул подавальщице:       — Принеси-ка парню еще порцию, побольше!       Большую часть дня они провели, болтая и шляясь по улицам и переулкам, то широким и оживленным, где приходилось держать ухо востро, чтобы не врезаться в кого-то из многочисленных прохожих, то по узким переулкам, пахнущим сыростью и отходами, зажатым между кривоватыми высокими стенами многоэтажных домов. Проходить по ним нужно было гуськом, одному за другим, и под ноги смотреть еще внимательнее обычного. Летнее солнце сюда не попадало, его сияние только угадывалось в виднеющейся сверху полоске синего неба, особенно яркой по контрасту с темнотой переулков.       Барн считал, что уже почти совсем освоился в городе и даже немного возгордился. Правда, он все еще хвостиком ходил за спутником, чтобы не потеряться, так как не был уверен, что самостоятельно найдет дорогу к постоялому двору. Но зато он уже почти совсем перестал шарахаться в сторону от резких звуков — криков, щелканья кнута и грохота тележных колес по булыжникам… И в мыслях уже начал складываться рассказ для всех, кто захочет его выслушать этой зимой. А что захотят, можно не сомневаться — в томительной зимней скуке любой рассказ о более-менее интересном событии готовы были слушать по многу раз. Бывало, стоило рассказчику запнуться, и слушатели могли продолжить его с любого места.       Рассказ Барна будет начинаться так: «Когда я жил в Эдресе…»       За всеми этими прогулками и мечтаниями день прошел незаметно. А ближе к вечеру, когда для горожан настало время отдыха, Гальвен опять пел и рассказывал. В этот раз народу собралось куда больше, чем вчера. Видимо слух о появлении сказителя успел разойтись по всему городу. Барн только успевал подбирать монетки. Мешочек с деньгами толстел на глазах. Пару раз попадалось даже серебро. Эти монеты Барн опускал внутрь с особенным уважением. Нет, все же горожане нравились ему все больше. Своей щедростью, смелостью, бойкостью. Не то, что у них в деревне, все скучные, озабоченные, одеты некрасиво, ходят медленно, понурив голову, смотрят невесело…       Выступление продлилось даже дольше вчерашнего, но факел на обратном пути был без надобности, ночь выдалась ясной. Гальвен нес лейну на руках, как уставшего ребенка. За ним плелся довольный Барн. Гальвен не стал отбирать у него мешочек с деньгами, вот он и шагал, гордо помахивая заработанным и чувствуя себя к нему до некоторой степени причастным.       Худющий паренек, не просто плохо одетый, а в невероятных лохмотьях, висящих лоскутьями, которые выглядели так, как будто их долго рвали зубами злые собаки, проходя мимо толкнул его плечом. Барн не успел даже возмутиться, как вдруг оборванец вцепился в мешочек с деньгами и резко дернул на себя. Крепко державшийся за мешочек Барн едва не упал на парня, но заработанное Гальвеном из рук не выпустил. Оборванец дернул еще раз, особенно резко и неожиданно.       Барн все еще не вполне понимал, что происходит. Паника поднялась изнутри, сдавила горло, не позволяя позвать на помощь Гальвена… Вор дернул в третий раз, но Барн держался за мешочек изо всех сил.       Видно было, как проступает на лице вора-неудачника выражение злости, смешанной с досадой. Неудивительно. Он-то был совершенно уверен, что вырвать мешочек с деньгами из рук деревенского пентюха окажется детской забавой. И правда, пентюх даже не сообразил заорать, позвать на помощь, привлечь внимание менестреля. Но деньги собирался, похоже, отдать только с руками. А ведь в таких делах надлежит действовать быстро, пока жертва растеряна и не понимает, что делать, времени играть в перетягивание туда-сюда нет. Вот уже спутник пентюха, который выглядел куда менее безобидно, обернулся… Сейчас как заорет!       Вору оставались считанные мгновения — бросить добычу, что не далась в руки, и пуститься наутек.       Возможно, он опасался преследования, возможно, мстил за разочарование — ведь упрямство Барна лишило его заслуженной добычи, которая фактически уже была у него в руках… Вор внезапно отпустил мешочек, отчего Барн опять чуть не потерял равновесие и вконец растерялся, а сам сделал резкий выпад внезапно оказавшимся у него в руках, как будто из рукава выпавшим, остро заточенным железным штырем. А потом отпрянул, метнулся прочь так быстро, что его лохмотья затрепетали на ветру лоскутками, и скрылся за углом.       Резкая боль, от которой, казалось, взорвалось не только предплечье, куда пришелся удар, но и плечо, грудь, вся правая половина тела, пришла не сразу, с задержкой. Но даже она не заставила Барна отпустить мешочек. Он так и сполз на руки подбежавшего Гальвена.       — Да что же ты так ухватился за эти дурацкие деньги?! Отдал бы их, вот ведь какой дурачок, — растерянно бормотал Гальвен, ощупывая его в полутьме…       Барн не помнил, кто и как перенес его в постоялый двор, кто перевязал рану. Последующие несколько дней слились в один, состоящий, кажется, только из боли. Мешающей спать, не дающей удобно лечь, заново впивающейся в руку при каждом движении. Приходила служанка, приносила теплую воду, меняла повязку… Гальвен тихонько наигрывал на лейне что-то утешительное. Между тем у Барна началась лихорадка. Ему было холодно, рука болела вроде бы меньше, но ощущалась как не своя. Не было сил пошевелиться или приподнять веки.       Поэтому появление жреца Барн начисто пропустил. Просто в какой-то момент он уже сидел рядом, и от его прохладной руки, лежащей на лбу, почему-то становилось не холоднее, а легче и теплее. Жрец долго возился с его рукой. Пахло свежими горькими травами, и рана ощущалась щекочуще-странно. Боль унялась и осталась только в виде напоминания, легкого отзвука, только подчеркивающего нынешнее блаженство. Барн лежал с прикрытыми глазами и позволял колдовать над собой.       — Я смогу… — с трудом, не с первой и не со второй попытки выговорил он странный вопрос, на который ему почему-то совершенно необходимо было получить ответ прямо сейчас, — Я смогу когда-нибудь играть на лейне?       — Не знаю, — от спокойного, неторопливого ответа Барну вдруг опять сделалось холодно и ушедшая было боль с новой силой завозилась в предплечье. Значит, он ранен еще серьезнее, чем ожидал. Если уж жрец не знает, удастся ли ему спасти руку… А тот между тем невозмутимо продолжил начатую мысль: — Про это не меня нужно спрашивать, а твоего мастера. Но если ты не обделен талантом и прилежанием, то почему бы и нет?       Мастера?! Гальвен тоже был в комнате и наверняка слышал замечание жреца, но ни словом не возразил.       — А что ж ты не растолковал своему ученику, что здоровье и жизнь важнее любых денег? — строго спросил жрец, обращаясь уже к самому менестрелю, но Гальвен и тут вместо того, чтобы объяснить, что Барн ему никакой не ученик, только вздохнул:       — Ну ты же знаешь, как это бывает. Юношеская пылкость и нежелание уступить… Наверное, каждый должен совершить свои собственные ошибки, и заплатить за них свою цену.       — Кому и знать, как не тебе, Гальвен, — откликнулся жрец. Оба немного помолчали, и менестрель негромко поинтересовался:       — Сам-то ты как, все так же странствуешь по всему Пандари?       — Я-то? Где мне?! Я, считай, веду уже почти оседлую жизнь.       — Ты и оседлая жизнь?! Не могу поверить. Раньше ты и пары дней не мог высидеть на месте. Подхватывал свой посох и был таков. А уж ходил-то как быстро! Я и сам, вроде бы, не тихоход, но если мне случалось увязаться за тобой, то в первый же день к вечеру я уже горько сожалел об этом.       — Вспомнил старое! — со смешком в голосе отвечал жрец. — Это когда было. Я ведь, как и все, не становлюсь моложе. А возраст, знаешь ли, влияет на привычки… На большие путешествия, как прежде, мне уже трудно решиться. Да к тому же я сейчас опекаю сразу несколько деревень, как же их бросить. Вот я, считай, всего только и хожу, что от одной до другой. То, что я в кои-то веки сюда, в Эдрес выбрался, это для меня теперь целое событие.       — И хорошо, что выбрался, удачно получилось. Вот, парня мне спас. Спасибо тебе за это.       — Милостью и промыслом Ренизи. А, кстати, ты-то сам еще принимаешь травяной порошок, который я тебе дал в прошлый раз? — строго спросил жрец. — Или решил, что раз боль в груди и кашель перестали тебя донимать, можно позабыть о нем?       Гальвен, не отвечая прямо, негромко и несколько смущенно рассмеялся. Можно было предположить, что собеседник оказался недалек от истины.       Барну нравилось вот так лежать с закрытыми глазами, чувствовать слабость и легкость во всем теле, и прислушиваться к этой неторопливой беседе. Оказывается, у Гальвена водились хорошие знакомые и среди жрецов. Впрочем, это совсем неудивительно. Такой замечательный человек и должен знать самых интересных и необычных людей. Задумавшись об этом, Барн ненадолго отвлекся, или задремал, но за это время тема и тон беседы изменились.       — Твои друзья играют в опасные игры. Ваши ночные встречи ни для кого не секрет!       — Скажи лучше, как ты можешь оставаться от всего в стороне, вечно спокойный и невозмутимый, когда каждый день творятся новые вопиющие несправедливости? — Гальвен возвысил было голос но тотчас спохватился и зашептал, думая, что Барн спит. К счастью, комнатушка была небольшой, поэтому даже шепот его, жаркий и взволнованный, можно было хорошо разобрать с того места, где лежал Барн:       — Откуда в тебе такое равнодушие к судьбе нашего народа?! Почему ты отказываешься выступить против итарков, призвать народ сражаться против их владычества? Они нам здесь совершенно не нужны, мы их сюда не звали. Наша жизнь была бы несравненно лучше без них. Но сами они не уйдут. Поэтому, если мы хотим освободиться, рано или поздно придется вступить в открытую борьбу с захватчиками.       — Только вот борьбы без жертв и потерь не бывает. Ты и твои друзья разжигаете пламя, которое может сжечь Пандари!       — Сжечь или… очистить?       — Очистить?! Смотря что называть очищением. Открытая борьба неминуемо приведет к хаосу, насилию, смертоубийствам и прочим жестокостям. А ведь Ренизи учит нас…       — Да-да, я все это слышу с детства. Разумеется, она учит нас добру. Добру и милосердию. Но разве не должно добро противостоять злу? Неволя это для нас зло. А свобода — настоящее добро. Разве я не прав?       — Совершенно прав, — признал жрец.       — Так если я прав, поддержи тех, кто борется с этим злом! Я же все понимаю, я не говорю, что тебе следует брать в руки оружие и лить кровь, пусть даже кровь захватчиков. Но вот последнее время все больше твоих собратьев проповедуют против угнетателей, рассказывают людям о временах, когда мы были свободны, лечат раненых в стычках с итаркскими солдатами, служат делу сопротивления разведчиками и гонцами…       — Они это они, а я это я. Я не держу их в кулаке и не указываю им, что им делать. А они не держат в кулаке меня и не могут указывать, что делать мне… Каждый из нас служит милосердной Ренизи так, как велит ему совесть.       Слушать было интересно, и усталый Барн сопротивлялся сну так долго, как мог, даже губы покусывал, но все же уснул в середине фразы, так никогда и не узнав, чем закончился этот спор.       После он, конечно, жалел, что не только не поговорил с этим удивительным жрецом, который его лечил, но даже толком и не разглядел своего спасителя. Он так решил для себя, что раз уж Гальвен его знает, то можно будет позже найти жреца и отблагодарить. Судя по услышанному Барном разговору, он пришел в Эдрес откуда-то с севера. Нужно хотя бы узнать, откуда именно. Таких странствующих жрецов обычно называли по имени деревни, которую они опекали. Или по прозвищу…       Но все эти мысли заслонила звенящая радость от того, что Гальвен уже совершенно явно передумал отправлять его обратно в Талли. Менестрель теперь только ждал, пока Барн встанет на ноги, и говорил о совместных путешествиях, как о деле решенном. Если бы Барн заранее знал, как все обернется, он охотно согласился бы, чтобы его два, нет, три раза проткнули железным штырем! Тем более после вмешательства жреца выздоровление шло очень быстро.       Когда Барн совсем окреп, они вдвоем с Гальвеном в сопровождении верной Добруши покинули Эдрес и в компании трех купцов и их небольшого каравана двинулись дальше на запад в сторону Вейта.       Еще вчера для Барна это было всего лишь только словом. Названием далекого города, в который он никогда в жизни не попадет, в котором ни разу не бывал никто из его односельчан. И вот теперь Вейт ждал его, а за Вейтом другие еще более чудесные и далекие поселения… Барн уже понял, что в городах нужно держать ухо востро и путешественника могут поджидать опасности и подводные камни, о которых, живя в Талли, он и помыслить не мог. Но это его нисколько не пугало.       По вечерам после ужина Гальвен немного играл и пел в качестве платы за еду и компанию. У костра собирались слушатели, все трое купцов, и возницы, и охранник — забавный толстячок, на котором оружие и старомодный кожаный жилет, обшитый заклепками, смотрелись довольно чужеродно. Барн сильно подозревал, что случись по дороге и в самом деле разбойники, от этого молодца много толку не будет. Впрочем, здешние дороги считались совершенно безопасными, так что беспокоиться было не о чем. А в глубине души Барн даже и не возражал бы против появления пары разбойников.       Пережитое приключение не сделало его более осторожным. Напротив, как бы не ворчал Гальвен, Барн каждый раз, вспоминая Эдрес, ощущал радость и гордость. Он не отдал деньги воришке, не поддался, не отступил и после этого случая сильно вырос в собственных глазах, как будто разом повзрослел.       Этим вечером на привале Гальвен рассказал несколько историй, в том числе любимую Барном про Красных человечков, наигрывая на лейне в самых напряженных местах. И вдруг задумался: — Все вы знаете легенду о Белом олене… — на этом месте он сделал достаточно долгую паузу, чтобы чей-то звенящий от предвкушения голос смог вклиниться:       — Про Белого оленя и зачарованного лесоруба?       — Нет, не ту. И не про того излишне азартного принца, который, преследуя белого оленя, так увлекся, что забыл обо всем на свете и так, постепенно, незаметно для себя, потерял все свое королевство. Я имею в виду легенду про Белого Костяного Оленя, который является людям в годы больших перемен.       Говорят, что он появлялся в тот давний, страшный год, когда итарки разбили объединенную дарийскую армию Висса и установили свою власть надо всем Пандари. Потом его долго никто не видал. Некоторые думали даже, что Белый олень исчез навсегда. Но в последнее время его снова видят повсюду. Не только в деревнях, он выходит на опушку лесов вблизи больших трактов, люди даже встречают его ночами на площадях городов. Он пьет воду из фонтанов, скачет вверх и вниз по каменным лестницам и стучит копытцем в ворота ратуш. Что же он предвещает дарийскому народу на сей раз?       Никто не ответил Гальвену, но менестрель, кажется, и не ждал ответа. В наступившей тишине он поправил инструмент и завел балладу, которую Барн раньше никогда не слышал. По мере того, как Гальвен пел, его голос то крепчал, то становился таким тихим, что приходилось прислушиваться, и лейна звенела тревожно и обвиняюще:       Пускай и не похожи на героев —       Простые люди, грубые на вид,       Вооружившись чем попало,       Без знамени и без красивых слов,       Они вступили в правый бой.       Собрались сокрушить обитель смерти,       Оплот ужасных преступлений,       Ужасный темный замок, в самой чаще,       В лесу, где пропадали дети.       Он вырос — ядовитый гриб,       Сочившийся гнилью и кровью…       Незнакомая баллада оказалась неожиданно страшной. Если бы Барн слышал ее не у яркого костра в хорошей компании, а в одиночестве, у него бы мурашки пошли по коже. Впрочем, они и так пошли. Баллада повествовала о зловещем итаркском замке Кервин Эрвейдит, что не то сто, не то пятьдесят лет назад одиноко стоял посреди леса, и творилось в нем такое страшное, противное природе человека колдовство, что даже сами итарки боялись к нему приближаться. И о том, что из окрестных деревень пропадали дети, а следы их вели к этой обители коварного чернокнижника. И о том, как собралось войско дарийских повстанцев, чтобы осадить замок и сокрушить. Но чернокнижник, несмотря на сплошное кольцо осады, сумел выслать наружу карлика-шпиона, вручив ему склянку с медленно действующим ядом.       Далее баллада рассказывала, как шпион убил, или думал, что убил дарийского мальчика, втиснулся в его одежду и нацепил его личину, чтобы сойти за своего. Присаживался к костру, заводил дружескую беседу, а сам незаметно капал ядом то в один котел, то в другой. Так ему подлостью и предательством удалось отравить множество ничего не подозревающих людей. В ожидании их смерти карлик развлекался тем, что просил угадать свое имя. И когда повстанцы наперебой называли разнообразные имена, он насмешливо скалил свои острые зубы, сверкая глазами от радости, что ему так легко удалось облапошить их. Потому что они, разумеется, перечисляли только дарийские имена.       Но тут раненый им мальчик приполз в лагерь, указал на него рукой и прошептал его настоящее имя — Хеллед. И тут же спала личина карлика и все увидели, какой он на самом деле. Хотели убить на месте, но тут яд начал действовать и повстанцы умерли в страшных мучениях. Так смерть их до сих пор остается без отмщения.       Этим вечером Барн долго лежал в тревожном полусне и, хотел он этого или нет, перед его мысленным взором вставал черный замок. Прячущийся в лесу, окруженный больными, лишенными листвы деревьями с конвульсивно изогнутыми ветками. Сколько прошло лет с тех пор? Точно не меньше пятидесяти. И все же Барн как наяву слышал плач детей, что в отчаянии и страхе блуждали по ночному лесу, но какую бы тропинку ни выбрали, она неизменно выводила их к черному замку. Жутко смеялся сидящий на кривой каменной стене, свесив вниз ноги, кровожадный карлик Хеллед, в лунном свете холодно сверкали его зубы и глаза…       Раньше итарки для Барна были чем-то далеким и совсем не занимали его мысли. В Талли было нечем поживиться и некого преследовать — слишком незначительное поселение, чтобы снизойти до его посещения. Вот и получалось, что его жизнь напрямую никак не зависела от чужеземных захватчиков. Теперь он вдруг задумался об итарках, как о враждебной, злой и чуждой простым людям силе. И о том, как нестерпимо долго они уже властвуют над Пандари. Нужно будет побольше расспросить у Гальвена про все эти дела давно минувших дней.       Менестрель тоже еще не спал, думал о чем-то своем, пощипывал струны лейны, извлекая из них негромкие, мелодичные, успокаивающие звуки. И вот так, под шум листвы, под бряканье лейны, Барн постепенно успокоился и, наконец, погрузился в сон без сновидений.