Часть 8. Барн

— Ужель мы только будем петь, Иль с безнадежием немым На стыд отечества глядеть, Друзья мои? — спросил Вадим. ............... …Простились с озером родным, Чтоб не промчалися их дни Под самовластием чужим, Чтоб не склоняться вечно в прах, Чтоб тени предков, из земли Восстав, с упреком на устах, Тревожить сон их не пришли!.. Ю. Лермонтов       — Убили менестреля… — Барн вздрогнул и проснулся. Сколько времени прошло, а ему все еще снилась по ночам та площадь в Айселе и преследовал прорезавший вечерний воздух горестный крик.       Он ведь тогда остался совершенно один в целом свете. Без средств к существованию, без будущего. Никто не обращал на него ни малейшего внимания, укрепляя растущее ощущение собственной ничтожности.       Мелькала мысль отправиться в комнатку, где они с Гальвеном планировали заночевать. Но при воспоминании о том, что они никогда больше не будут странствовать вместе, грудь пронизывало невыносимой болью. Если никуда не ходить, то можно попытаться и ни о чем не думать… Наверное, поэтому Барн так и просидел всю ночь у колодца, как собака, потерявшая хозяина.       Но в серых рассветных сумерках он все же с трудом поднялся на ноги с остывшего за ночь камня. Затекшая спина отозвалась на это движение болью настоящей, почти утешительной по сравнению с душевными терзаниями.       Надо бы позаботиться о Добруше. Да ведь за ее содержание придется платить! И за комнату, пускай в ней никто и не ночевал. Но как можно думать о такой ерунде, когда Гальвена больше никогда не будет?! Его песен, его историй, его легкомысленных шуточек…       Пока Барн медлил и никак не мог ни на что решиться, утреннее солнце, утратив всякую робость, залило площадь бесстыдно радостным светом. Как будто вчера и не произошло ничего трагичного и непоправимого. Проснувшиеся горожане тоже занимались своими обычными утренними делами как ни в чем не бывало. Одна из них, полная женщина в сопровождении высокого, узкоплечего подростка, несущего за ней большую корзину, остановилась прямо напротив Барна.       Мысли в голове шевелились медленно и с трудом. «Наверное, местная торговка. А парень — сын или помощник. Я, должно быть, занял их привычное место на площади. Сейчас погонит меня прочь.» Но женщина, внимательно и испытующе вглядываясь в Барна, произнесла вслух вовсе не то, что он ожидал услышать:       — Это ведь ты — ученик менестреля? Того самого?       Она требовательно подманила пальцем юного спутника, покопалась в корзинке, достала оттуда хлеб, какую-то зелень, ветчину… Барн только что был уверен, что больше никогда в жизни не прикоснется к еде, и вот уже сам не заметил, как наелся до отвала. Вкуса съеденного он, правда, толком не почувствовал. Только тяжесть в желудке, которая не убавила, но все же некоторым образом уравновесила тяжесть на сердце.       — Как же оно вышло? — спросила женщина, терпеливо дождавшись, пока он отвлечется от уничтожения ее припасов.       Перед глазами Барна замелькали картины вчерашнего дня. Он не знал с чего начать, поэтому начал с самого убийства, а потом вернулся к их приезду в городок и еще раз рассказал уже все по порядку. Ему вроде бы и не хотелось говорить об этом, но в то же время слова лились сами собой, освобождающим потоком. Раздался знакомый звон. На землю перед Барном упала монетка. Звон повторился… Вскинув глаза, Барн заметил, что, пока он рассказывал, вокруг собрались люди, молодые и старые. Бедные и зажиточные. Сколько же их было! И звон от бросаемых монеток все не смолкал.       — Тебе следует обязательно завести шляпу или корзинку, — хозяйственно заметила женщина. — Ну что за сказитель без шляпы? Это же не дело, когда деньги бросают прямо на землю.       А когда Барн закончил рассказ и замолчал было, выдохшись, подошли новые люди. И ради них пришлось начать все сначала. Его слушали молча, ловя каждое слово. Как новопришедшие, так и те, кто стояли здесь уже долго, но хотели услышать все еще раз. Невысокий, подвижный мужчина средних лет, с высоким, упрямым лбом и закатанными до локтей рукавами вдруг громко спросил, обращаясь не столько к Барну, сколько к толпе:       — И что было потом? Что вы сделали с итарками?       — А что с ними сделаешь?! К тому же, несчастье-то уже случилось…       — Вы хотите сказать, что просто стерпели убийство менестреля, происшедшее у вас на глазах?! Что убийца беспрепятственно покинул место преступления? И вот сейчас вы стоите, слушаете рассказ о всем происшедшем и у вас ничего не шевелится в груди? Люди, вы разве сами не понимаете, что так больше жить нельзя?!       — Я-то понимаю, — взволнованно откликнулся высокий молодой человек, стоявший неподалеку, — поверь, друг, если бы я вчера был здесь, на площади, убийство менестреля не осталось бы безнаказанным! Я бы…       — Так что тебе мешает сделать это сегодня?!       — Правильно говорите! — поддержали его еще несколько голосов. — Пора проучить итарков. Мало того, что они живут за наш счет, сосут из нас кровь, так еще и убивают лучших из нас!       — Он умер не зря, этот Гальвен!       — Они думают, что могут делать с нами что угодно? И это не заставит нас взяться за оружие? Ошибаются!       — Призвать к ответу убийцу менестреля! Пусть выдадут его нам на суд. Мы требуем справедливости!       — А не согласятся, им же хуже.       Толпа заволновалась, негодование все росло, готовое вылиться во что-то более серьезное, чем просто слова. Барн удивленно оглядывался по сторонам, совершенно не узнавая медлительных и миролюбивых жителей Айселя. Если бы вчера среди зрителей нашелся хоть один решительный человек, который сумел бы вот так зажечь их, то, возможно, менестрель был бы еще жив!       И в этот момент Барн понял, в чем будет состоять смысл и цель его жизни. Он будет ходить по городам и рассказывать о судьбе Гальвена. Не даст забыть о нем. У него больше не было учителя, не было лейны. Но была жажда справедливости и потребность отмщения.       К весне следующего года весть об убийстве менестреля разнеслась по всему Пандари, как искра от костра, упавшая в сухую траву. Хотя Барн, конечно, понимал, что разгорающееся все ярче восстание — это не его заслуга. Бывало, он появлялся в деревне или городке и оказывалось, что там уже бытует своя версия гибели Гальвена. А когда Барн рассказывал, как все было на самом деле, его поправляли. Порой ласково, а порой — насмешливо и свысока. Никого не волновало, что Барн сам — очевидец всех событий. Сначала это немного сердило и удивляло, а потом он привык. Главное ведь, что они помнили про Гальвена и, тем самым, продолжали его дело.       Барн накопил денег — на себя он никогда много не тратил — и все же сумел приобрести подержанную лейну. Совсем не такую красивую и звонкую, как та, которая была у Гальвена, но ведь и Барну было далеко до своего учителя.       Если бы его ученичество не прервалось так рано… Если бы они с Гальвеном не пришли в Айсель… Если бы Барн раньше бросился бы на итарка, отвлекая от учителя… Да что толку было теперь от всех этих сожалений? По крайней мере, Гальвен порадовался бы, узнав, что восстание полыхает все ярче.       Шел уже второй год со дня его гибели, но до сих пор казалось немного странным и обидным, что времена года сменяют друг друга привычным порядком. Все так же звонко поют птицы, беспечно плывут по небу легкие летние облака, колосится высокая золотица…       В небольшой деревне на севере Пандари выступление Барна помимо местных жителей слушали и повстанцы, укрывшиеся там после проигранной ими битвы. Деревня была маленькая, на отшибе, и тут их вряд ли могли разыскать солдаты. Да и не было у итарков желания выискивать остатки рассеянных ими отрядов. Потому что на смену им снова и снова являлись новые, только успевай огрызаться.       Повстанцы внимали песням Гальвена, которые исполнял Барн, со снисходительной насмешкой, как будто они знали и видели больше, чем молодой менестрель мог бы себе представить и вообразить. Их предводитель по имени Эдар — невысокий, загорелый, со множеством тонких морщинок вокруг глаз и свежим шрамом на щеке, не выглядел потрясенным, даже слегка улыбался чему-то и кивал головой, пока Барн пел про осаду Лесного замка. А когда лейна отзвучала, отозвал Барна в сторону. Барн двинулся за ним, уже предчувствуя, что разговор будет серьезным и важным.       — Ты что, думаешь просто петь песенки, этого достаточно? — негромко спросил Эдар. Насмешка сильнее обозначилась в глубине его усталых глаз.       Барн не стал спорить:       — Может, и не достаточно. Я бы и хотел делать больше, но что я могу один?       — Если хочешь делать больше, так делай! Ты — певец, музыкант. Человек с лейной. Такого пропустят всюду. И никого не удивит твое присутствие. Порхай себе и пой, как птичка. И, совсем как птичка, ты можешь заглянуть в самые неожиданные и укромные уголки, все разузнать, подсмотреть, а потом принести известие тем, кто в нем очень нуждается.       — А в каком же известии вы нуждаетесь? — спросил Барн, понимая, что пути назад для него уже не будет. Эдар окинул его новым взглядом, оценивающим и строгим.       — Нас разбили… С этим уже ничего не сделаешь. Но по слухам, не все остались лежать на поле боя. Говорят, что около десятка выживших итарки схватили и бросили в темницу. Слыхал, наверное, про Инсевель? — Барн отрицательно покачал головой. Незнакомое название отдалось распространившимся по всему телу холодом, как горсть снега, зажатая в голой руке.       — Там как раз и держат в заточении наших товарищей, — Эдар потянул было руку почесать свой шрам и тут же отдернул, не доведя движение до конца, — нужно бы разузнать, что с ними, живы ли они еще. Если да, то что дальше? Какую судьбу им уготовили? Надежно ли охраняют? Нельзя ли передать им весточку? Короче, чем больше ты узнаешь, тем лучше.       Инсевель оказался больше, чем Барн себе представлял. Не замок, а, скорее, целый город. Но не протяженный, как другие города, а весь подобравшийся, как хищник перед прыжком. За высокими — голова закружится смотреть — стенами вздымались разноцветные башни. И было их как-то многовато, больше, чем нужно. И от этого создавалось впечатление некоторой неправильности. Как если обнаружить во рту человека двойной, а то и тройной ряд зубов. Вроде бы ничего такого, а жутковато…       Прямо перед Барном мощенная плоскими булыжниками дорога уходила в темноту полукруглых ворот. В обе стороны проезжали всадники, неспешно катились тяжело груженные повозки, бойко сновали нарядные пешеходы…       Похоже, Инсевель готовился к ярмарке или празднованию. Лучшего момента проникнуть внутрь представиться не могло, но сердце тревожно стучало в груди, и ноги не слушались. Барн казался себе маленьким, как муравей. Но все же поправил сверток с лейной, сглотнул, чтобы увлажнить пересохшую глотку, мысленно повторил про себя, зачем он желает войти внутрь, и заставил себя шагнуть вперед. Впрочем, никакие заранее заготовленные оправдания и объяснения ему не понадобились. Рассевшиеся на каменном бортике охранники-итарки скользнули по очертаниям закутанной лейны скучающими взглядами и не спросили вообще ни о чем.       Никем не остановленный, Барн прошел как будто широкой каменной пещерой со сводчатым потолком, в которой было значительно прохладнее, чем снаружи. И, очутившись в просторном дворе, облегченно перевел дыхание.       Перед ним простиралось мощенное плоскими светло-серыми плитами пространство, пожалуй, не меньше, чем рыночная площадь в Вейте. Но выглядело все по-другому, непривычно, даже причудливо. Две узкие башни серого камня, одна из них аж с двумя вершинками, что смотрелось… странно, обступали здание с открытыми террасами вверху, которое казалось попроще на вид, но это тоже только на первый взгляд. Вот например, сколько в нем было этажей? Четыре или… шесть. Барн попытался считать по окнам, но сбился два раза.       И чуть не подскочил, когда сзади неожиданно грянула громкая, быстрая итаркская речь — как будто металлические шарики высыпались на металлический же поднос.       Оглянулся заполошно, как будто застигнутый врасплох, невольно втягивая голову в плечи — говорившие прошли мимо, не удостоив его взглядом. Барн обругал самого себя за то, что таким глупым поведением привлекает к себе внимание, и, приняв независимый вид, обогнул одну из башен, а дальше по узкому переходу попал в следующий двор, поменьше, ограниченный высокой каменной стеной, соединяющей две новые башни. К стене лепились разнообразные хозяйственные пристройки, повыше и пониже, с неожиданными выступами и острыми черепичными крышами, но обе башни приковывали взгляд в первую очередь.       Они выглядели полосатыми. Широкие, в рост человека, темные как ночь полосы сменялись светлыми, кружевными, как будто напоенными солнцем. Заинтересовавшись, Барн подошел поближе и увидел, что темные части башни сложены из больших рубленых каменных блоков, которые, казалось, поглощали свет. Плотно пригнанные друг к другу, твердые, гладкие, они резко контрастировали с поверхностями, выложеными затейливым узором из выступающих или утопленных в глубину белых кирпичиков, создававших кружевной эффект. Окна, окруженные двойной обводкой, располагались в светлых частях…       Барн вдруг вздрогнул всем телом, осознав, что время проходит, а он все еще ничего не узнал о судьбе пленных повстанцев. Стоит тут и попусту пялится на безжизненные камни, теряя драгоценное время! Поневоле всплыли в памяти легенды об итаркском сумрачном колдовстве. Вот и смейся над ними. А между тем, как иначе объяснить все случившееся? Ведь Барн явился сюда уж точно не для этого и все же позволил полосатой башне отвести себе глаза.       Но времени, чтобы удивляться или упрекать себя, не было. Барн нервно оглянулся по сторонам. Двор неторопливо пересекала невысокая, плотная дарийская девушка, несшая ведра с водой, направляясь к одной из хозяйственных пристроек. Судя по босым ногам и замызганному платью — простая служанка. Это и к лучшему, будь она приближена к господам, вряд ли захотела бы болтать с чужаком. Да и так неизвестно, станет ли. А даже если станет, а ну как донесет после хозяевам о не в меру любопытном менестреле? Впрочем, поблизости не было ни души, и выпавший шанс был слишком хорош, чтобы его упускать. Барн ускорил шаг, чтобы нагнать идущую неспешным шагом девушку.       — Давай, помогу тебе с ведрами! — уже издали заговорил он. Мысленно он молил Ренизи, чтобы девчонка не оказалась слишком пугливой, замкнутой или недалекой. Такой, которая ничего не знает и ни во что не вникает. Похоже, его молитвы были услышаны, потому что девушка повернула к нему круглое лицо, на котором читались насмешка и живой интерес, и воскликнула:       — Ишь какой быстрый! С ведрами он поможет?! Да они вовсе и не такие тяжелые, чего там помогать!       В результате недолгих уговоров ведра все же перекочевали в руки Барна, а Мерль — так ее звали — он доверил нести лейну. Лишившаяся своего груза, девушка принялась облегченно болтать.       Мерль принадлежала к тем людям, которым нужен не собеседник, а слушатель. Быстрый поток ее речи лился как весенний ручеек, и это вполне устраивало Барна. Выяснилось что девушка работает в Инсевеле с прошлой осени. Работа не слишком тяжелая, и кормят хорошо. Мерль со всеми в хороших отношениях, и ее никто не обижает. Хотя здешние правила и запреты успели ей изрядно надоесть, но она ведет себя смирно, слушается старших слуг беспрекословно и держит рот на замке. Неудивительно, ведь у нее в деревне семья — мать, отец, две бабушки и четверо братьев и сестер. Было их семеро детей, но старший брат поступил учеником к углежогу, а самая младшая сестренка прошлой осенью потерялась в лесу. Ее нашли на следующий день, но бедняжка слишком промерзла, захворала и буквально за пару дней умерла. Зато остальные ничего, живы-здоровы. А вот она, Мерль, теперь главная кормилица всей семьи. Значит, еще несколько лет нужно здесь продержаться, денежек подкопить. Хотя по вечерам, когда она ложится в постель и до ее комнатушки, которую она делит с двумя подружками, доносятся звуки музыки и чужой речи, ей особенно тоскливо и хочется домой… Ведь у нее в деревне остался жених. Ему-то вряд ли удастся устроиться в Инсевель. Мерль то радовалась своей удаче, то беспокоилась, не забудет ли он ее за время разлуки.       За разговором незаметно дошли до места назначения, наполнили водой низко стоящую каменную лохань, и Мерль занялась стиркой. Ее руки так и мелькали, непрерывно теребили мокрую одежду, полоскали, терли, опять полоскали. Пенился мыльный корень, звучно хлопали по воде рукава и подолы, во все стороны разлетались блистающие на солнце брызги. При этом девушка не переставала говорить, довольная тем, что обрела настолько внимательного и заинтересованного слушателя.       Нет, это она стирает другим слугам, а господская одежда, она и стирается, и сушится отдельно. Двор, в котором они находятся, оказывается, один из семи. Но не во все части Инсевеля можно попасть так свободно. А что касается узников, то их держат в подземелье центрального здания. И как раз туда хозяева никого чужого не пускают. Даже из дарийских слуг только самых-самых доверенных. Но так долго она, Мерль, здесь точно не останется, чтобы войти в их круг!       Зато она легко согласилась позвать кухонного мальчика, что носил пленникам еду, и даже не спросила, зачем это нужно Барну. Вероятно, подумала, что интерес пришлого менестреля к пленным повстанцам — штука совершенно естественная.       А вот мальчик вовсе не расположен был откровенничать с Барном. Впрочем, после того, как щедрая Мерль выудила из кармана передника горсть слипшегося, но все еще вполне съедобного чернослива, он изменил свое мнение. Но на этом везению Барна окончательно пришел конец.       Да, мальчик подтвердил, что носит еду заключенным. Но сам их при этом не видит. Просто передает принесенное тюремщикам. Это подкрепляло уверения Мерль о том, что проникнуть внутрь непросто. А также означало, что, к примеру, никакого сообщения с ним не перешлешь. Барн вздохнул и попытался узнать, хотя бы сколько пленников томится в темнице.       — Мне-то откуда знать? — лениво протянул мальчик, — я ж их даже не вижу. Просто приношу большой котел, а потом забираю пустой.       — И что, тебе совсем не интересно?       — А чего тут интересного? — мальчик набил обе щеки сушеными сливами и сделался похож на хомяка. Барн задумчиво наблюдал за тем, как он жует. Судя по довольному выражению лица, чернослив был сладким.       — А как же они едят? Руками, что-ли?       — Зачем руками? Я еще пустые миски приношу, и ложки, и хлеб. А потом забираю миски и котел, чтобы их помыть и высушить. Потому что наши повара…       — Миски?! — всплеснул руками Барн. — Так скажи мне просто, сколько мисок ты туда носишь!       — Восемь, — все так же лениво пробурчал мальчик. — А чернослив еще есть?       Барн задумчиво покачал головой, не отвечая ему.       С одной стороны, на этом можно было и возвращаться назад. Восемь пленных повстанцев живы, и Барн даже знает, где именно в Инсевеле их содержат. Вроде бы, выполнил то, о чем его просили, да вот только что толку?       Заключенные все так же недосягаемы для своих товарищей. И как Барн ни раздумывал, он не видел ни малейшей возможности освободить их. Вот если бы мальчик носил еду и стражникам, а не только заключенным, можно было бы подбросить туда яд или сонный порошок. Но итаркам, как выяснилось, даже готовили на отдельной кухне.       А что, если устроить у входа в здание взрыв и воспользоваться начавшимся переполохом?       Для этого нужно сперва раздобыть и пронести в Инсевель порох. Это же не может быть очень трудно? В этот раз охранники и не подумали интересоваться содержимым его заплечной котомки. Вот только… Только Барн понятия не имел, сколько именно пороха может понадобиться для подобного предприятия. Вспомнив о толщине стен, он подумал, что, вероятно, довольно много. И что музыкант, который попытается войти в Инсевель с огромным мешком за плечами, пожалуй, возбудит подозрения даже у самых небрежных и беззаботных стражников.       И, главное, даже если представить, что Барну удалось в одиночку перебить охрану тюрьмы и освободить пленников, как после этого вывести их из Инсевеля? Крепость вовсе не производила впечатление такой уж тщательно охраняемой, а ворота в течение дня так и вообще стояли настежь распахнутыми. Но сами ее размеры затрудняли побег. Пока беглецы проложат себе путь к внешним воротам, их успеют раз десять перехватить.       Из раздумий его вывела все та же Мерль, которая закончила стирку и потребовала, чтобы Барн прекратил пялиться в стенку, стоя без толку, а лучше бы помог ей.       Он по очереди выкручивал, выжимал юбки, передники, штаны и рубашки и передавал девушке, а та развешивала вещи на веревке, натянутой на мощные, вбитые прямо в каменную стену крюки, все так же не переставая щебетать. Барн большую часть ее речей пропускал мимо ушей. Но вдруг его внимание привлек конец фразы, начало которой он прослушал:       — … когда ты вечером будешь играть.       — Что ты имеешь в виду?       Зацепившись за эти слова, Барн выяснил у Мерль, что случай или, пожалуй, судьба действительно привела его в Инсевель накануне какого-то итаркского праздника. Что праздновали, он толком не понял. Да девушка, похоже, и сама имела об этом весьма расплывчатое представление.       Но именно поэтому в крепость вот уже несколько последних дней приезжали и приходили музыканты, желающие предложить ее хозяевам свои услуги. Сегодня вечером они могут показать свое мастерство в южном дворе замка, там уже и помост готов. Лучших из исполнителей позже допустят во внутренние покои.       Итарки будут веселиться и танцевать целую ночь. А значит, и музыкантам придется играть до упаду. Зато потом счастливцев щедро наградят. Может, даже пригласят пожить в Инсевеле. Впрочем, и неудачливых претендентов до отвала накормят в кухне для слуг, а после оставят на ночлег. Мерль была уверена, что он как раз и явился в Инсевель для того, чтобы показать свое искусство и попытать счастья. Барн не стал ее разочаровывать.       Вот и объяснилось, почему его так легко пропустили в крепость. Лейна послужила самым лучшим пропуском и, наверное, сможет послужить еще раз. Чем больше Барн размышлял над словами Мерль, тем больше ему нравилась открывшаяся возможность проникнуть в хорошо охраняемые святая святых Инсевеля. Оказавшись в одном здании с пленниками, он непременно что-нибудь придумает. Разузнает, как там, внутри, все устроено. Может быть, ему даже удастся добраться до ключей от темницы.       А пока нужно решить, что играть этим вечером. Ясно, что ничего вызывающего. Старинные народные мелодии, а еще, пожалуй, пару песен моряков, ритмичных и веселых, от которых ноги сами рвутся в пляс…       Оказавшись на гладко оструганных досках помоста под направленными на него взглядами, Барн внезапно ощутил неуверенность в собственных силах, растерянность и… страх. Может, потому что в памяти сами собой встали воспоминания об Айселе, от которых немели пальцы и сердце, и без того частившее, совсем заходилось. А может быть, потому что он в первый раз играл перед итарками. Впрочем, в первых рядах сидели, прямо на каменных плитах, многочисленные дарийские слуги и ремесленники. За их спинами шел ряд деревянных скамей для итарков. А дальше и выше стояли кресла для самых важных из них. Впрочем, Барну некогда было разглядывать слушателей. Нужно было играть. Причем играть по крайней мере не хуже предыдущих исполнителей.       Наверное, если бы он так не нервничал и не сравнивался мысленно с остальными, он не совершил бы столько ошибок, простительных зеленым новичкам, но стыдных для него. Уже освобождая место следующему менестрелю, Барн твердо знал, что его не выберут. Он бы сам себя не выбрал.       И снова пришла горькая мысль про то, что если бы он не потерял Гальвена так рано, все было бы по-другому… А теперь - ну какой из него музыкант? Так, почти самоучка. Пришедший ему на смену совсем юный светловолосый паренек в аккуратной коричневой курточке и тот играл лучше Барна. Да и лейна у него была не такая старая и потрепанная. И настраивать ее приходилось не так часто. Впрочем, дело тут вовсе не в инструменте… Гальвен и на такой сыграл бы так, что у слушателей дух бы захватило!       Барн долго еще оставался сидеть под помостом, уже ни на что не надеясь, а просто бездумно вслушиваясь в игру других музыкантов. Постепенно небо сделалось темно-синим, потом почернело. Зажглись широкие плоские масляные светильники, не чадившие, а горевшие ровным цветным пламенем. Желтые, голубые или алые — они были с небрежной расточительностью расставлены прямо на краю помоста, так, что музыканты отбрасывали по нескольку разноцветных теней, которые колыхались в лад музыке. Над ними, на мгновение попадая в пятно света и тут же исчезая, чиркали черные силуэты летучих мышей. Очевидно, они обитали в здешних башнях, а сейчас спустились, чтобы поохотиться на привлеченных пестрыми огнями мошек и ночных мотыльков…       На следующий день переночевавший на соломе в общей зале Барн умылся во дворе, подкрепился вместе с остальными за большим столом, на котором стояла хотя и самая простая еда — хлеб, мясо, яблоки, сыр и терпкий темный сидр — зато в таком изобилии, как на деревенской свадьбе, и спокойно уселся на каменном бортике. Он не торопился покидать Инсевель, не как другие менестрели-неудачники. Задумчиво перебирал струны лейны к немалому удовольствию сновавших мимо слуг. Негромкая мелодия скрашивала им повседневные хлопоты.       Сегодня Барн пребывал не в таком убитом настроении, как прошлым вечером. На свежую голову все виделось совсем не так мрачно. Ну да, внутрь он не попал. Но что бы он разузнал или сделал, окруженный сотнями итарков, следящих за каждым движением музыкантов?! Если вспомнить, что он даже не понимает, о чем те болтают между собой. И вряд ли они, при всей беспечности, раскладывают на видном месте связку ключей от темницы. Значит ему вовсе нечего делать внутри.       Зато оставаясь здесь, среди своих, можно исподволь разузнать про пленников еще что-то важное. Если их отправят на рудники, то ведь не просто так — наверняка предварительно закуют, если они до сих пор еще не в оковах, а значит…       Хорошенько поразмыслив и посовещавшись с Мерль и другими слугами, Барн направил свои стопы к кузнице. Их в Инсевеле было целых две, но ему нужна была не оружейная, а та, где ковали предметы обихода. Открытое с одной стороны помещение выходило прямо во двор, так что любой прохожий мог заглянуть внутрь и пожелать приятного дня и благословения Ренизи в делах.       Кузнец, мрачный силач, впрочем, ни в чьих пожеланиях не нуждался. Он буркнул в ответ что-то неразборчивое, неторопливо достал из огня металлический прут, так же неторопливо пристроил раскаленный докрасна конец прута на наковальне и принялся неторопливо постукивать по нему небольшим молотом, придерживая за холодную часть. Молоточек, казалось, не весил вообще ничего, но конец прута послушно плющился, понемногу приобретая требуемую форму…       И что дальше? Кузнец — не Мерль, ему явно не требовалась помощь посторонних. Стоящий сбоку паренек лет четырнадцати, с подвязанными серым платком волосами, старательно давил на педаль, раздувая огромные черные меха, больше своего роста. После каждого нажатия пламя в печи скачком взметывалось вверх.       Кузнец опять переместил переставший казаться таким ярко-красным конец прута в огонь, в алую сердцевину очага. Лохматые брови сведены, рукава закатаны, обнажая мускулистые руки, складка рта выражает суровость. Такого, пожалуй, разговоришь… Барн похвалил бы работу кузнеца, но он не имел ни малейшего понятия, во что в результате должна превратиться заготовка. И опасался ляпнуть то, что вместо того, чтобы польстить мастеру, только рассердит его. Другой подходящей темы для разговора тоже никак не находилось.       Пока он стоял и глазел на кузнеца, мимо с деловитым и озабоченным видом пробежала коза с округлыми белыми боками и обрывком веревки на шее. Копыта четко постукивали по плитам. В каменном дворе, среди высоких стен она смотрелась довольно странно. Через некоторое время показалась кудрявая девчонка лет шести в полосатом переднике, растерянно поглядывающая по сторонам. Барн ухмыльнулся и, ничего не спрашивая, махнул рукой в том направлении, куда скрылась коза.       — Глупая девчонка эту козу по три раза на дню теряет, а потом ищет повсюду! — неожиданно кузнец сам заговорил с Барном.       — Но, похоже, коза ей досталась — изрядная хитрюга.       — Небось по выражению морды догадался? — развеселился кузнец. — Так оно и есть. Эта коза — настоящая язва. Ее все в Инсевеле знают. Куда только она уже не забредала и чего только не пыталась обглодать!       — Сам-то откуда будешь? — поинтересовался помощник кузнеца, в очередной раз поддувая меха.       — А ведь я видел тебя вчера и слышал, как ты играл, — заметил кузнец, когда Барн поведал обоим, считай, всю свою историю, опустив только обстоятельства гибели Гальвена, — мне очень даже понравилось, особенно про веселую вдову. Эх, зря тебя не выбрали!       И почему только кузнец вначале показался Барну мрачным и суровым?! Чудеснейший человек!       Когда девчонка торжественно вела назад упирающуюся козу, все трое уже беседовали совершенно по-свойски. Так вышло, что Барн провел у кузницы почти весь день. Сбегал за лейной и развлекал своих новых знакомых забавными мелодиями. Даже пообедал вместе с кузнецом и его учеником.       Говорили обо всем на свете, так что Барну не составило труда как бы невзначай перевести разговор на узников. Его охотно поддержали. Помощник кузнеца вспомнил, как видел их в южном дворе, несчастных и усталых. Так и стояли, бедняги, пока солдаты не препроводили их в тюрьму. В целом отношение к ним у работников Инсевеля было сложным. Их жалели, но не понимали. Кузнец, тот вообще считал их глупыми бездельниками. Впрочем, точно так же, как и самих итарков.       Ему действительно предстояло заковать пленных мятежников перед их отправкой. И даже день уже был назначен. Под конец разговора кузнец припомнил, что конвои из Инсевеля часто останавливаются в знаменитой Белой роще. Имеется там одна таверна, которую любят итарки. Мимо не могут проехать без того, чтобы в ней не остановиться.       Теперь Барн знал достаточно, чтобы возвращаться к Эдару.       Конечно, ни у кого и в мыслях не было нападать на конвой в самой деревне, в двух шагах от Мирной Рощи. Но вот заранее приглядеться к деталям и разведать силы врага стоило. И кто не смог бы справиться с этим лучше, чем Барн? Никого не удивит, если странствующий менестрель заедет в придорожную таверну.       Таверна стояла прямо у дороги в центре деревни и выглядела… уютно. Как место, где можно передохнуть, перевести дух и не думать ни о чем плохом. Барн не мог прочитать название ни на родном языке, ни, тем более, на итаркском, но фигурка золотой пчелы, висящая над входом, не оставляла сомнений, что это именно она — та таверна, которую описывал кузнец из Инсевеля.       Вошедшего внутрь Барна охватил приятный зеленоватый полумрак. Постепенно глаз различал все больше деталей. Аккуратно беленые стены, свободно расставленные столы…       Женщина, высокая и стройная, не вышла — выплыла к нему из этой зеленоватой глубины, такой освежающей в разгар летнего дня. Она держалась прямо и строго, сияли ее светлые волосы, обволакивал негромкий, мелодичный голос.       Нужно было что-то сказать, хотя бы ответить на приветствие, но мысли Барна путались. Осталась единственная более-менее связная: «Русалка!» Вот так Наис появилась в его жизни.