Он хотел чтобы я ему это припомнила ("Острые козырьки")

      Томми Шелби никому этого не показывал, но я видела, как ему тяжело. Как он внутренне раздавлен. Эта молоденькая барменша из паба «Гарнизон» умудрилась заполучить в свои ладони его сердце. А потом отшвырнула его, как камень, лишённый всякой ценности. Хотя он был драгоценен.       На людях и занятый работой, Томас казался прежним. Но одиночество и густая тишина мгновенно являли его блёклый, истерзанный, избитый до крови облик и вывернутую наизнанку душу.       Вот в один из таких моментов «затворничества» Шелби я к нему заглянула.       Не знаю, слушал он меня или нет, но образовавшуюся рассказе паузу заполнил оригинально — поцелуем. А когда не встретил сопротивления, то сжал меня в объятиях. Опалял мою кожу дыханием, в диком порыве принялся расстёгивать пуговицы на моей блузке… Когда ему понадобилось сделать вдох, то отстранился и как будто опомнился.       — Я не должен был… Прости, Анн.       Покачав головой, прижалась к нему ближе, теснее.       — Ш-ш. Всё хорошо, Томми… Я тебе потом это не припомню, обещаю, — только поцелуй меня также, как секунду назад!       И Шелби словно прочёл мои мысли.

***

      Та ночь была прекрасной… Да наверное лучшей в моей жизни. Но наутро всё стало как обычно, и я старательно придерживалась этого обмана. Это было нетрудно, учитывая то, что надежд на иной исход не было абсолютно.       Но вот как-то раз Томми ворвался ко мне быстрым шагом, распахнув дери. Обычно равнодушные, льдинисто-голубые глаза полыхали пламенем, и он был очень напряжён.       — Томми, что… — только и успела выдохнуть.       Не ответив, Шелби в мгновение ока оказался рядом. Обхватил моё лицо ладонями. Заглянул в глаза. Выдохнул:       — Я хочу, чтобы ты всё мне припомнила, Аннет. Я правда этого хочу.