***

Киса жил в двадцать первом веке и дышал им полной грудью. Это был век подростков с кудрявыми волосами, застиранными оверсайз-толстовками и запахом дешевого алкоголя, тянущихся через узкие улицы и заброшенные дворы. Век, где музыка гудела из динамиков машин и чьи-то голоса резали тишину ночи. Ему повезло родиться именно в это время — и он знал это. Он любил своих сверстников — шумных, беззаботных, дерзких. Любил быть с ними частью их безумства, когда слова «Хочешь остаться тихоней и девственником?» звучали как вызов, и он решал: лучше ночь в гараже с друзьями, чем скучное утро дома. Раньше он действительно выбирал тихий домашний мир, но теперь этот мир казался тесным и тусклым. Его кудри, чуть растрепанные ветром, едва удерживались резинкой для хвоста, а оверсайз-футболка пахла смесью табака и духа старого бара. Он любил смотреть на море — это было его тихое место, его дыхание в мире, где все шумели. И ней… она была частью этого мира, неприкасаемой, одновременно близкой и далёкой, как отражение в волнах. Рок рвал его изнутри, заставляя тело дрожать под гитарные рифы, а попса — раздражала. Он уходил ночью, когда дом погружался в тишину, мопед рычал под ним, и вместе с ней они сливались с воздухом, улицами, которые, казалось, были созданы для них. В такие моменты мир был их, никто другой не имел к нему доступа. Арестов было больше десяти — мелкие хулиганства, пару раз наркотики. Стыд сжимал грудь, когда мать приходила и говорила, что «Ванечка хороший». А девушка стояла рядом, улыбалась, слушая оправдания, зная, что «хороший мальчик» — это совсем не про него в такие ночи. Хороший мальчик трахает Киру у себя в комнате, сжимая ей рот, чтобы не разбудить мать. Хороший мальчик, который иногда напивается до состояния, когда ноги не держат, а мир крутится и гудит, словно музыкальный проигрыватель на максимуме. Прошли годы после отъезда из родного поселка. Иногда они мечтают о душевных прогулках, о разговорах, где каждая пауза звучит как музыка, о сигарете на двоих и знакомых лицах друзей, которые остались там или уехали, оставив воспоминания. Хенк и Мел, возможно, уже взрослые — институт, работа, любовь, новые привычки, меньше вечеринок, больше планов. Возможно, уже давно не вспоминают тех ночей и запаха мопеда, бензина, дождя и дыма сигарет. А Кисловы сейчас лежат на диване в обнимку, мир снаружи гудит и дышит под их окнами, но здесь, среди мягких подушек и знакомого тепла, они нашли своё время и пространство. Ночь пахнет его кожей, её волосами, громким, но тихим сердцебиением. И кажется, что ни один институт, ни одна взрослая жизнь никогда не смогут забрать этот момент, эту мгновенную вечность, которую они создают сами.