Часть 1. Девятый этаж, середина ноября

Главы 1: "Вместо снотворного"

Ноябрь в этом районе всегда выглядел одинаково: как будто кто-то поставил на город серый фильтр и забыл снять. Небо плоская, матовая крышка. Двор квадрат грязи с редкими островками жёлтого снега, который не растаял только потому, что ему лень. Одинаковые окна напротив чужие аквариумы, где копошатся силуэты, мигают телевизоры и периодически вспыхивают кухни с рашковыми обоями. Антон смотрел на всё это с девятого этажа, щурясь от унылого света фонаря, бьющего прямо в глаза. Стекло было заляпано дождём и чем-то ещё, и фонарь расплывался мутным кругом, как будто кто-то оставил на окне отпечаток лица и потом плохо стёр. Справа, за тонкой стеной, находилась их собственная лоджия. Она была застеклена, но сквозь грязные стекла виднелась бесформенная гора хлама: старые лыжи, пустые банки, сломанный стул. Это был мертвый объем, забитый всем, что годами лень было выкинуть. Зона, недоступная свету. Часы на стене за спиной тикали неправдоподобно громко.

23:47

Он в третий раз за вечер поймал себя на том, что просто сидит, уставившись в окно, вместо того чтобы доделывать расчёты. На столе перед ним была разложена жизнь любого нормального студента техвуза: ноутбук, стопка распечатанных методичек, тетрадь в клетку с распухшими от исправлений строчками, кружка с холодным чаем, где мутным островком плавал забытый пакетик. Рядом валялся карандаш, обрезанный до нелепо короткого состояния, и флешка на красном шнурке, как учётный жетон. Экран ноутбука светил таблицами и формулами. В одной вкладке был лабораторный по сопромату, в другой курсовой, в третьей лекции, в четвёртой видеоролик с объяснением, где какой коэффициент подставлять, в пятой мемы, потому что мозгу нужно было хоть что-то, кроме цифр. Но мемы уже не смешили. Глаза резало, буквы поехали, а голова была какой-то ватной, тяжёлой. Мысль разбегалась, как тараканы от включённого света. Антон потер лицо ладонями, нажимая пальцами на глаза, пока под веками не побежали оранжевые круги. От этого стало только хуже: в голове зазвенело, и привычное фоновой жужжание то ли в ушах, то ли в стенах внезапно вылезло на первый план. Гул стояка, тонкий свист где-то над потолком, как будто вода пытается пролезть через слишком узкую трубу. Дальний хлопок лифта. Тупое урчание телевизора у соседей, которые, похоже, принципиально не спали до часа ночи. И тишина не настоящая, а такая, которую продавливает сквозь себя усталость. Он откинулся на стуле, уставился в потолок. На белой краске проступали странные пятна, похожие на континенты на старой карте. В одном из них Антон уже неделю видел очертания какого-то пса с вытянутой мордой, и это его почему-то раздражало. "Ещё два часа и, может быть, допилю…" — подумал он, но сам себе не поверил. Тело ныло. Спина болела от стула, купленного по скидке и собранного кое-как. Шея ломила. Пальцы, кажется, забыли, как держать ручку всё время тянулись к клавиатуре. Антон посмотрел на часы ещё раз.

23:51

— Да пошло оно, — сказал он вслух, потому что разговаривать самому с собой иногда казалось единственной нормальной реакцией на происходящее. Он сохранил файл, на всякий случай скопировал его на флешку — привычка после одного удачно сгоревшего винчестера и захлопнул ноутбук. В комнате сразу стало темнее и пустее, словно вместе с экраном погасла часть мира. Только прямоугольник окна светился серым, и стрелка часов продолжала клацать по кругу. Антон посидел ещё минуту, прислушиваясь к тому, как сердце стучит где-то в горле. Сон подкрадывался, но неприятный: не обещание отдыха, а какая-то мутная полудрёма, в которой ты всё равно будешь думать про те же формулы, только ещё более бессмысленно. "Ладно. Воды и спать. Утром всё равно будет ещё хуже, но хотя бы пару часов…" Он поднялся. Пол под ногами отозвался знакомым скрипом — линолеум пузырился у порога, доски под ним ходили. В коридоре было темно: только узкая полоса света от окна в комнате отрезала кусок стены. Квартира была обычная: двухкомнатная, с длинным коридором-кишкой, в котором почему-то всегда пахло слегка сыростью и чем-то резиновым. Слева — дверь в ванную, дальше — в комнату родителей, сейчас пустую: мать была в ночную смену, отчим ушёл к своему вечному другу "пивко посмотреть матч". Справа — шкаф-купе, который скрипел, если к нему прикасаться. На крючке висела его куртка, под ней стояли кроссовки, развернутые в разные стороны. Антон прошёл босиком по прохладному линолеуму, чувствуя каждой ступнёй каждую неровность. Жужжание в ушах не прекращалось. Наоборот на фоне ночной квартиры оно стало заметнее. Тонкий писк, тяжёлый гул, где-то далеко удар по батарее. Кто-то из соседей, может, уронил что-то, может, стукнул специально. В старых домах звуки ходят, как люди: могут зайти к тебе, хотя ты их не звал. К привычному запаху сырости и пыли добавился еле уловимый, но отчетливый душок что-то вроде старого, влажного плюша, который долго лежал в подвале. Или мокрой, несвежей шерсти. Он зевнул так широко, что хрустнула челюсть, и автоматически провёл пальцами по стене шершавые обои под пальцами успокаивали, давая ощущение, что ты всё ещё здесь, а не в этом ватном полусне. Перед кухней коридор чуть разворачивался, образуя маленький тупичок с дверью в кладовку. Дверной проём вёл в короткий тёмный кусок коридора, дальше кухня, где за окном горел всё тот же дворовый фонарь. Антон уже сто раз проходил здесь в темноте. Знал каждый угол. Знал, где задирается линолеум, где торчит гвоздь, где на стене пятно в форме странного человечка. Он ни о чём не думал, просто шёл, когда краем глаза заметил в этом проходе что-то. Большое. Тёмное. Мягкое по контуру не шкаф, не человек. Оно заполняло собой часть коридора, как будто кто-то поставил туда огромную мягкую игрушку или повесил на крючок шубу ростом с двухметрового мужика. И при этом стояло слишком ровно, слишком неподвижно, чтобы быть одеждой. Антон замер на полушаге. Глаза по инерции продолжили движение — он уже повернул голову к кухне, а мозг ещё обрабатывал увиденное. Это заняло долю секунды, но ощущалось как провал в лестничный пролёт. Он резко дёрнул взгляд обратно в проём. Пусто. Тот же тупик коридора. Та же дверь кладовки с облезлой краской. Та же стена с пятном, похожим на континент. Никаких огромных мягких силуэтов. Ничего, что могло бы занять там полкоридора. Антон моргнул несколько раз, слишком быстро, будто пытаясь промыть глаза. Сердце отозвалось неприятной пустотой в груди — как будто пропустило удар и теперь пыталось догнать. В ладонях проступил пот. Ноги внезапно стали тяжёлыми. Он ещё раз уставился в проход, всматриваясь в темноту, пока глаза не начали выхватывать из неё лишнее: кажется, в углу шевельнулось? Нет, это тень от куртки. Кажется, на стене что-то белеет? Нет, это старый скотч, которым когда-то заклеивали трещину. — Ну да, — сказал он шёпотом, сам себе, скривившись. — Мерцательная скотома, мать её. Про эту штуку он прочитал где-то в интернете, когда в очередной раз вместо подготовки к экзамену загуглил "почему в глазах вспышки и тени". Мозг, уставший и недосыпающий, иногда рисовал тебе картинки, пока ты даже не успеваешь их осознать. Вроде как безопасно, но ощущение — как будто реальность на секунду глючит. "Вот и глючит", — решил Антон, не отводя глаз от проёма. Ничего не менялось. Коридор оставался коридором, тьма — тьмой. Если там и было что-то, оно либо идеально пряталось, либо его не существовало совсем. Жужжание в ушах чуть усилилось, раскатываясь волной, и в этой волне всплыло вдруг другое глухое, низкое, почти неслышное. Как будто где-то в стояке зарычал старый холодильник. Или кто-то дышал слишком глубоко прямо за стеной. Антон мотнул головой, отгоняя эту мысль, и пошёл дальше, заставив себя сделать первый шаг в сторону кухни. Ноги неуверенно переступили порог воображаемого "опасного" места, и ничего не случилось: пол был таким же холодным, воздух таким же затхлым. На кухне горела маленькая лампочка над плитой мать оставляла её, уезжая в смену, чтобы квартира не проваливалась в полную темноту. Жёлтый свет делал всё вокруг ещё более уставшим: стол с крашеными ножками, облезлый подоконник, на котором стояла пустая цветочная банка, раковина с не до конца домытой тарелкой. За окном висел тот же двор. Фонарь, машины, голые деревья. На балконе напротив кто-то забыл ведро и картонную коробку. Знакомый мёртвый пейзаж. Антон налил воды из-под крана. Струя била в дно стакана шумно и агрессивно, перекрывая все остальные звуки. Он пил, не чувствуя вкуса, только прохладу, уходящую внутрь. Попутно думал о том, что надо бы ещё раз перечитать ТЗ к курсовой. И о том, что мать, скорее всего, опять придёт под утро, уставшая и молчаливая. И о том, что отчим, возможно, даже не вернётся ночевать. И ещё о том, что, если он слишком сильно устанет и начнёт вот так "видеть" мягкие тени в коридоре, то это уже не смешно. Он поставил стакан в раковину и задержался у окна. В одном из противоположных домов, этажом ниже, кто-то тоже стоял у окна — силуэт в футболке, с телефоном в руке. На секунду их взгляды почти пересеклись, хотя они были слишком далеко, чтобы разглядеть лица. Антон вдруг ясно почувствовал, как хрупко всё это: тонкая перегородка стекла, стены, которые не особо-то и защищают. Ты живёшь на девятом этаже, смотришь на такие же окна напротив, думаешь, что видишь чужую жизнь а в это время кто-то, возможно, так же смотрит на тебя. Он фыркнул, оттолкнувшись от подоконника, и пошёл обратно в комнату. Проходя мимо того самого дверного проёма, он специально, упрямо посмотрел туда ещё раз долго, внимательно. Пусто. Никаких мягких громоздких фигур. Только угол стены, дверь кладовки и полоска света от кухни, резанувшая пол. Он решил, что звонить матери, которая сейчас в ночную смену, чтобы рассказать про "плюшевых чертей" значит выслушать получасовую лекцию о вреде кофеина. Он был один на один с тишиной и стенами. — Устал, — констатировал он тихо. — Вот и всё. В комнате он кое-как стянул с себя домашние штаны, забрался под одеяло, не раздеваясь до конца, и уткнулся лицом в подушку. Матрас был продавливающимся, пружины чуть скребли по рёбрам. Но после дня, полного формул, даже это казалось приемлемым. За стеной кто-то смыл воду, в подъезде хлопнула дверь, лифт с тяжёлым вздохом поехал вниз. Гул стояка вернулся на привычное место фона. Жужжание в ушах стало тонким, почти неразличимым. Антон закрыл глаза. Последним, о чём он успел подумать, было не про экзамены и не про курсовую, а про то, как странно мозг иногда подсовывает образы: огромная мягкая туша в коридоре, неподвижная, как вырубленная из темноты. И как он, конечно же, утром про это забудет. Он не видел, как в коридоре долго-долго держится тень — чуть плотнее остальных, чуть выше дверного проёма. Не видел, как эта тень медленно "оседает", сливаясь со стеной. И не услышал, как в глубине квартиры, со стороны застекленной лоджии, что-то тихо, почти неслышно, скрипнуло, как если бы по линолеуму провели слишком длинными, мягкими пальцами. Ноябрь снаружи прижался к стеклу, и девятый этаж заснул вместе с ним.