Часть 1

С — сказка Спина упирается в жёсткое изголовье кровати так, что даже подушка под спиной не спасает. Зато у ног вместо не менее жёсткого изножья валик смятого одеяла, а под боком тёплое, сосредоточенно сопящее дыхание. Из-под локтя всё высовывается голова, пытаясь, если уж не читать, то хотя бы рассматривать книжку на равных. Свет фонаря от неплотно закрытой шторы проникает в комнату, аккуратным лучом ложась на кровать. Наверное, ему тоже хочется послушать. Кто я такой, чтобы отказывать. — Жил-был старик… — И было у него три сына, — подхватывает Ежи. — Нет. — Не даю я себя сбить с толку. — Так всегда начинаются сказки! — Не всегда. — Всегда! — Справедливости ради, у вчерашнего старика было три дочери. — Это сказка для Маруськи, — кривится Ежонок. — Она для того, кто захочет её слушать, — назидательно отвечаю я, и то ли Ежи смиряется, то ли слишком долго думает, что ответить, но образовавшейся паузой я быстро пользуюсь. — Жил был старик… — В избушке на краю леса! Или у самого синего моря. И когда он пойдёт кидать в море невод? — Ты будешь слушать или я заканчиваю? — поворачиваюсь я к нему, всей своей позой выражая недовольство. — Буду, — надуто хохлится он. — Жил был старик. Не у самого синего моря, и не в избушке на краю леса. Он жил одновременно везде и нигде. Он был волшебником. И было ему очень одиноко. — Почему? — Потому что он управлял временем. А если ты управляешь временем, ты живёшь вне его. Ни в прошлом, ни в настоящем, не в будущем… Ты нигде и везде одновременно. — Ты уже говорил. — Да. Но теперь ты лучше это понимаешь. Он не мог завести семью. Потому что он не мог с ними остаться, а это нечестно по отношению к родным. — Почему он не мог с ними остаться? — Потому что в какой-то момент они остались бы в прошлом. А он мог и совсем не успеть провести с ними время. Или наоборот. Они вроде бы уже есть, а его с ними ещё нет. Время — оно такое… — Но он же управлял временем! Он мог бы… — Свести всё время в мире в угоду одному волшебнику? — Это неправильно, — мудро соглашается Ежи. — Вот, — соглашаясь, киваю я, — Но, как ты помнишь, ему было очень одиноко. И однажды он решил наколдовать себе помощника. Ему казалось, что он рассчитал и всё сделал правильно, но, судя по всему, он немного ошибся. — Но он же маг! Волшебник! Как он мог ошибиться?! — Ну, волшебники тоже иногда ошибаются… Кажется, что Ежи одновременно не согласен и потрясён до глубины души. — Вероятно, что-то пошло не так, — очень осторожно продолжаю я. — Так или иначе, он немного напутал со временем. Понимаешь, он хотел создать себе напарника, друга… — Он создал монстра? — воодушевился Ежи. — Ну… Может быть, в какой-то мере ты и прав, — улыбаюсь я. — Дело в том, что его напарник получился… Чуть более юным, чем маг предполагал. — Сколько ему было лет? — Ну, примерно как тебе. — Но он вполне мог быть ему другом, — чуть нахмурившись, пробормотал Ёжик. — Вполне, — киваю я, — Просто волшебник тогда ещё об этом не знал. Н — нить — Вы родились и умерли величайшим кулинаром всех времён. Ваше умение чувствовать вкус и сочетать несовместимое принесло вам всемирную славу. Множество учеников пошло по вашим стопам и хотя некоторые из них… Мой юный помощник размеренно наматывает нить в клубок, пока я монотонно читаю речь, пересказывая всё время, отпущенное старику, на новый лад. Звучит почти как легенда, но Ребёнок привык. Не отвлекает. Не спрашивает. — И да будет так. Кончик нити полностью ложится в клубок, создавая мягкий ровный шар без начала и конца. Всё. Время переписано, колдовство закончено. И тут он, конечно же, моментально оживает. — И почему ты заставил его печь пирожные? Вопрос безобидный, но в уголках глаз плещется ехидство. Не знаю, как ему удаётся выводить меня из себя за долю секунды всего лишь небрежным подбором слов. Почему сразу пирожные? Может, он там утку запекает… — Потому что он был химиком. Тоже величайшим, всех времён. И он положил весь свой могучий талант, чтобы создать… В общем, поверь, случится много бед. А я не хочу, чтобы они случались. Пусть хотя бы продукты смешивает. — А если не получится? — Попробуем отмотать ещё раз, — вздыхаю я. Удивительно как много может уместиться в одной, пусть и немаленькой нитке. О – ошибка Я не сразу начал его учить, и это было верное решение. Мне хотелось сначала дать ему посмотреть, послушать, и уже с этого первого раза, с града неиссякаемых, бесконечно раздражающих меня вопросов, стало понятно, насколько я легкомысленно отнёсся к своему колдовству. — А оживи Моцарта! — Что? Зачем? — Ну, наговоришь ему всякого… И он проживёт больше. И напишет ещё! Я еле удерживаюсь, чтобы не рявкнуть на него во всю мощь. — Я не могу. Его время уже закончено. — Но ты же… — Я не могу вмешиваться во все явления мира. Ты знаешь, что такое баланс? Он кивает. Но я всё равно разжёвываю ему до раздражения пафосно, благо мастеру времени доступны все напыщенные фразы из книг и кинофильмов — как прошлых, так и тех, что ещё не появились на свет. Ребёнок долго не мог простить мне Моцарта. Хоть я и объяснял, что, в основном, всё, чем мы тут занимаемся — это исправляем ошибки. Удивительно, как при этом я совершил такую большую ошибку с единственным колдовством, сделанным для себя. Я объяснил ему, что я не единственный мастер времени во вселенной. — А познакомь меня с другими! Почему-то это неприятно кольнуло. Только начали узнавать друг друга — а он уже хочет от меня сбежать. — Я не могу. Мы никогда не пересекаемся во времени. Следующий вопрос он не задал, хотя я его уже ждал. То ли обиделся, то ли сам понял. Я всё равно сказал ему. — Чтобы никто не мог повлиять на наш выбор. Чтобы во вселенной был… — Баланс, я знаю, — перебил он, и во мне снова вспыхнуло знакомое раздражение. Однако вопрос оказался не про то. — А я? — Что ты? — Ну… Нас же двое… В одном времени… — Ты не мастер времени. Всего лишь ученик. Даже пока не помощник. — Пф, — закатил он глаза. — Стану быстрее, чем ты думаешь. Решение я принял после безобидного, казалось, колдовства. Я чуть отмотал время назад, чтобы родные смогли попрощаться. Ребёнок был непривычно тих. Но, тем не менее, всё равно перебил меня прямо во время колдовства. Я чуть было не сбился, еле удержал. — У них из глаз течет вода… — Они называют это слезами. — Давай уйдём отсюда. — Я ещё не закончил, — сказал я чуть более резко, чем предполагал. Остаток заговора Ребёнок провёл в тишине, ставшей для меня уже непривычной. Кончик нити привычно завершил клубок. — И да будет так. Ребёнок поднял на меня глаза, и я впервые так внимательно смог рассмотреть его лицо. — Он умер? — Нет, это мы ещё не родились. Я увёл его за руку, и он не сопротивлялся. Нет, я не могу. Я не смогу сделать из него подобие себя и уйти. Пусть ходит за мной и наматывает нити, пока я не придумаю, как нам со всем этим быть. Ж – желание Я смирился с непрекращающейся болтовнёй, с вечным потоком вопросом. Однако, не могу сказать, что привык. — А как ты наколдовал меня? У меня не хватило духу сказать, что по ошибке. Но я не врал. Осторожно подбирая слова, ответил: — Собрал в нить все когда-либо существующие качества, которые мне показались интересными (кто бы мог подумать, что из этого выйдет — подумал я про себя). — Я самый интересный из всех! — довольно заключил Ребёнок. Хвала богам, это был не вопрос. Он мешал мне работать своими ненужными вопросами об очевидном. Особенно о слезах. Часто о детях. Я объяснял ему про боль, про старость, про упущенные возможности, несказанные слова — или, наоборот, сказанные. Я не объяснял — просто ловил в воздухе нужные книги и давал ему. Иногда даже ненужные — кто знает, может, он всё поймёт наперёд. Он молча наматывал нить, а потом всё время спрашивал о причинах моих решений. Я объяснял. Он не понимал. Я тоже его не понимал. Или не хотел понимать. Мне стоило сразу признать — его тянуло вниз, ко всему человеческому. С — сказка Я перевернул две страницы сразу. Это было не так уж заметно, внешне они походили на одну плотную. Конечно же, он заметил. — Ты перевернул сразу две страницы! — Да, но… Ежи пролез руками вперёд, мне под локоть, больно царапнув в процессе, и вцепился в страницы. — Осторожно, ты порвёшь! Оставь, они склеились. Секунда — и он у стола, ещё секунда — и снова на кровати, отпихивает меня от книги. Пытается протиснуть тонкую металлическую линейку между страниц. — Может быть, некоторые буквы не хотят открываться… — осторожно говорю я ему в затылок. Попытки получить два листа вместо одного продолжаются. — Оставь, — вновь настаиваю я. — Возможно, старик и мальчик не хотят, чтобы мы на них смотрели. Удивительно, но Ежи сдаётся. Я аккуратно забираю у него рук линейку (до чего же плотно сжаты пальцы!), кладу её на прикроватную тумбу. Поплотнее обхватываю его за пояс, прижимая к себе, и продолжаю читать. Ч — человек Я поймал его почти в полёте, схватив за резинку штанов. Он что думал, что я не замечу? Упущу время? Я? Страх мешается с гневом. Я знал, знал, что это случится! — Сдурел? — Я хочу быть человеком! Кажется, я хотел кричать, но получилось какое-то змеиное шипение. — Ты не понимаешь, как тебе повезло. Ты не привязан к материальному, ты не привязан к промежутку времени, ты не привязан к ощущениям. Ты обладаешь могучей силой, ты — наверху! И вдруг решил сверху вниз полетать?! — Это ты не понимаешь! Ты перестал понимать что-либо здесь, наверху! В какой-то мере он прав, я и не думал, что способен на такие сильные чувства. — Хочешь как человек? Пожалуйста! Я встряхиваю клубок, выпуская из него нить. Она плотная, хлёсткая, больше похожая на верёвку. Резким движением сдёргиваю с Ребёнка штаны, упираю ногу в сгусток плотного воздуха, также резко перекидываю его через колено. Бью размашисто, прицельно, удерживая клубок в руках мёртвой хваткой. Ну и пусть ему не больно, зато обидно, горько по самое не могу. Может быть, даже страшно. Пусть прочувствует. В какой-то момент замечаю, что он пытается плакать. Размазывает по щекам несуществующие человеческие слёзы. Без воды это движение ладоней по лицу выглядит невероятно жутко. Я отпускаю его, очень медленно наматываю нить обратно в клубок, глядя себе под ноги. Прикрываю глаза, глубоко вздыхаю, представляю себе, как он летит вниз, несколько раз переворачиваясь в воздухе. Это только в сказке бывает красиво. — Это не так делается, — очень тихо говорю ему я. К — книга Для превращения он выбрал лесную поляну. Светлую, тихую, таинственную — как из человеческих сказок. — А ты останешься со мной? — Я приду позже. Возможно, я буду по-другому выглядеть, или у меня будет другой голос, но ты узнаешь меня. — А ты скоро придёшь? — Скоро — понятие растяжимое. Я поскорее пихаю ему в руки книгу, чтобы у него не было времени на раздумья. Пока у меня ещё есть моё время для него. Скоро у него будет только своё собственное. — Ты возьмёшь её с собой. Можешь почитать. Мало ли заскучаешь (дожидаясь меня, думаю я про себя, но вслух не говорю). Книга большая, тяжёлая, с витиеватыми буквами и золотым тиснением. «Азбука сказок» написано на обложке. Он раскрывает её, легко удерживая на локте, листает, и я не могу понять есть ли интерес у него на лице. — Тут все буквы перепутаны… — Ничего, разберёшь на досуге. Расставишь по алфавиту. — Но тут же не все буквы? — Остальные ты допишешь сам. Он наклоняется, чтобы положить книгу в траву, и я, не теряя ни секунды, беру клубок и начинаю колдовство. П — превращение — Получилось? — Кажется, да. Я встал, посмотрел вниз на колени, ощупал свои руки, ноги. Извернувшись, посмотрел назад, за плечо. Я, вроде, тот же, что и был раньше… А раньше — это когда? Я сел обратно на землю. Темпус молчал и как-то застенчиво, нерешительно смотрел на меня. Клубок лежал в траве — наверное, выпал у него из рук под конец. Я подобрал его и повертел в руках. Пальцы были непривычно неловкими, вощёная нить резанула один, я вскрикнул. На конце безымянного выступила кровь. Я посмотрел на неё, словно в замедленной съёмке, и заплакал. Настоящими, водными слезами. Темпус будто ожил, бросился ко мне со всех ног. Он подумал, что мне больно (мне действительно было), но заключил меня в объятия слишком быстро, чтобы заметить счастливую улыбку, которая задрожала на лице, вместе со слезами. Тело внезапно стало каким-то непривычно мешающим, неподъёмным. — Темпус… Я очень, очень хочу спать… — Спи, малыш, — донеслось откуда-то сверху. *** Он лежит на траве — такой маленький, такой живой, такой настоящий человеческий ребёнок… Что же я наделал? Как он справится со всей этой бурей ощущений, внезапно свалившейся на него? — А клубок..? — внезапно, тихо, словно через силу выговаривает мой мальчик. — Теперь это просто нитки. Оставь себе. Можешь попробовать кинуть его перед собой — вдруг он приведёт тебя к дому? Я стараюсь говорить твёрдо, голос не дрожит, но улыбку в голос добавить всё равно не получается. Ребёнок сопит, я стараюсь верить, что он действительно уже спит. Клубок лежит перед ним, я протягиваю руку вперёд и задумчиво вожу им по поляне, словно яблочко по тарелочке. С — сказка Луч от фонаря больше не превращает однотонное одеяло в узорчатое — край шторы лёг плотно, не пропуская в комнату посторонний свет. Спина и ноги немеют от долгой неподвижной позы, книга будто тяжелеет в руках. Ежи дышит размеренно, плавно. Внезапно он слегка дёргает стопой во сне, что-то неразборчиво бормочет, а потом успокаивается, дыхание снова становится умиротворяющем, убаюкивающем. Быстро же он уснул. Странно, мне казалось, я читал совсем недолго. Видимо, какие-то трюки со временем мне ещё удаются.