ЭТО БЫЛО ОБРАЩЕНИЕ К БОГУ, КОТОРОГО Я НЕ ПОМНЮ

Своих имён мы не называли — так уж у нас повелось.       Никто не стал возражать, потому как не было смысла ни в возражениях, ни в знакомствах. Впрочем, глупо отрицать, что имён могла не знать только я. Но сомневаюсь. С недавних пор стала сомневаться во всём — в знакомых мне словах, в календарях и в самом существовании.       Но одно я знаю точно: Головастого всегда так и называли — Головастый.       Поначалу их было трое, а потом появилась я и привела с собой что-то вроде отчаяния и разбитых надежд. Тогда Головастый любопытно взглянул на мои хмурые брови и криво улыбнулся, Визави на миг оторвался от игровой приставки, Нерв была слишком занята своими больными ногами, чтобы увидеть хоть что-то, а я глупо хлопала глазами и всё оглядывалась назад в пустоту закрытых дверей. Таким и было моё второе воспоминание.       В первом же трое жутких мужчин в белоснежных халатах глядели на меня свысока и повторяли из раза в раз: «Вы слышите? Как вас зовут?»       Глупые люди в белых халатах. Да разве я помню хоть что-то, помимо послевкусия горечи? А прозвали меня до нелепого возвышенно. Головастый всмотрелся в мои полупотухшие глаза и с видом опытного знатока человеческой сущности громогласно объявил:       — Асфодель.       Сухоцвет подошло бы гораздо лучше. Застывшее в предсмертной агонии рассыпчатое растение.       Однако возражать я не стала, потому как возражениям среди нас не нашлось бы свободного места.       Визави одобрительно закивал и заулыбался, а Нерв на секунду перестала причитать. Так и познакомились.       Я устроилась в углу напротив распахнутого окна и старых занавесок, разложила на хрупкой тумбочке свои немногочисленные пожитки прошлого: блокнот, ветхую книжку и часть самой себя, что не осталась за закрытой дверью. Хмуро оглядела свой новый дом, высунула нос из окна, ткнула кулаком в каменный матрас и встретилась с тремя парами заинтересованных глаз. И улыбнулась.       Тогда-то всё и началось.       Разговоры случались редко. Каждый был занят тем, чтобы дожить отведенные нам Богом (или, может быть, кем-то другим) минуты, часы и дни. Впрочем, мне откровенно нравилось наблюдать и до безобразного много думать, а не говорить. Слово — ресурс драгоценный. Всё, что выброшено звуком куда-то на просторы вселенной, принимает очертания чего-то реального и врывается в твою жизнь подобно нежданному снегу или нежеланному пробуждению. Озвученное слово уже не является фантазией, озвученное слово — запрос к Господу или кому-нибудь ещё. Так что до безобразного много думать мне нравилось гораздо больше. Так безопаснее.       Ни Головастый, ни Визави, ни Нерв в Бога (или что-нибудь ещё) не верили, а потому порою разговаривали. Чаще всего насчет кошмарных условий жизни в нашей белой комнатушке, стихов Головастого, любимых видеоигр Визави и бывших Нерв, которых с каждым днём будто становилось всё больше и больше, хотя за пределы нашей обители она не выходила. Других условий жизни я не помнила, в стихах разбиралась ужасно, видеоигры меня мало привлекали, а вспомнить о своих собственных бывших у меня не получалось. Отчего-то я была уверена, что нет во мне чего-то бывшего или нынешнего. Есть только я и моё отчаяние, мои разбитые надежды, моя вечная и преданная боль от колотящегося сердца.       Глупые люди в белых халатах говорили, что-то про неизлечимые болезни, а я в ответ закрывала глаза. Нет, не болезни. Нет, это что-то в сердце заставляет обыкновенных людей превращаться из бывших в нынешних, из незнакомых в близких, из ненавистных в драгоценных.       — Любовь, я полагаю, — задумчиво проговорил Головастый, зацепив мой задумчивый взгляд в полоток. Я недоуменно приподняла брови. — Судя по твоему виду, ты думаешь либо о любви, либо о скорой смерти.       Нет, умирать мне не хотелось, а о том, что такое любовь, жизнь стёрла каждое воспоминание.       А в те моменты, когда Головастый, Визави и Нерв молчали, я занималась тем, что умею лучше всего — наблюдать. В каждом из них просматривалась некая странность, даже несмотря на то, что кто-то не странный никогда бы не смог попасть в эту белую комнату. Проще говоря, они были очень странными: по-странному просыпались по утрам, причитая о том, что не хотят никуда идти (мне говорили: «В белой комнате нет выхода, массивная зловещая дверь захлопнулась за твоей спиной и больше никогда не откроется». Я смотрела на неё по ночам, смотрела на неё дни напролет, я искала выход, я хотела уйти и вспомнить, я ушла и вспомнила всё, я просто хотела вспомнить, я не хотела покидать их, я не думала, что от них не останется ничего), они по-странному существовали, едва передвигая конечностями, словно каждое движение причиняло им непосильную боль, они по-странному смеялись над собой и другими, и по-странному кричали, когда открывалась закрытая дверь (я никогда не видела, кто заходит к нам, это странно, это так странно, разве в нашей белой комнате есть свободное место для кого-то, кто заставляет их так кричать?). Я наблюдала за каждым. Головастый любил уткнуться носом в свои исписанные листы, его щёки всегда были перепачканы чернилами, а на лице не существовало выражения, помимо доброй и понимающей улыбки. Визави порою замолкал, но лишь только увлекаясь новой видеоигрой, в остальное время он был горазд громко и без причины нецензурно выражаться и внезапно обниматься, с трудом передвигая конечностями. Нерв смеялась до боли под ребрами, много нервничала и чесала своё правое ухо, и больше походила на кота, нежели на человека.       За собой наблюдать получалось с трудом.       Но у Головастого в детстве была любимая игрушка. Калейдоскоп.       — Покрутишь — и картинка меняется! — он изображал что-то вроде подзорной трубы. Зеленый глаз всматривался в меня сквозь туннель его тощих ладоней. — Крути, пока тебя не начнет устраивать, что видишь.       С тех пор у меня появилось развлечение. Я крутила головой, когда мне что-то не нравилось и представляла, что это что-то меняется на моих глазах.       Мне не нравилось, что Головастый изливает душу только в клетчатые страницы, не нравилось, что Визави считает себя странным и ненужным, не нравилось, что Нерв откровенно сдирает с себя кожу в порыве нервной чесотки. Я крутила головой — и картинка менялась. Головастый тихо говорил о том, что его тревожит, Визави смешно шутил и глупо улыбался, Нерв перекатывалась со спины на бок и видела очень добрые и яркие сны. Я крутила головой — и картинка возвращалась обратно.       И вновь мне не нравилось, что Головастый плачет по ночам, когда думает, что никто не видит, не нравилось, что Визави кричит и проклинает отца и Бога, не нравилось, что Нерв сходит с ума от боли в скрюченных ногах. Я крутила головой — и Головастый плакал навзрыд посреди дня, Визави, как я, забыл добрую половину своей жизни, Нерв радостно прыгала на кровати и заливалась странным смехом. Я крутила головой — и все повторялось заново, мне не нравилось, что Головастый скоро умрет, мне не нравилось, что Визави скоро умрет, мне не нравилось, что Нерв скоро умрет, мне не нравилось, что я умру ещё очень не скоро, я крутила головой, и ничего не менялось, я крутила головой, и среди белых стен оставалась только я, я крутила головой —       И, наблюдая за собой, я легко смогла признать, что я странная. Было бы глупо думать иначе. Быть может, когда-то давно, ещё до закрытых дверей и белых комнат, я была абсолютно нормальной, но теперь я здесь, и не могу больше зваться нормальной. А, может, когда-то давно я была всё такой же странной. Кто может знать, что изменилось?       Они знали. Они открывали дверь и шептали что-то про неизлечимые болезни, я уже слышала этот шёпот раньше, я слышала, но не смогла запомнить где.       Нас устраивало наше подобие жизни. Не знаю, почему Визави называл нашу жизнь «подобием», но почему-то стала повторять за ним. Здесь ничто и никто не называл своих имен, мы придумывали обращения и обращались друг к другу и вещам так, как хотелось, чтобы обращались к нам самим. Мы не возражали и не ссорились. Ничему из этого в белой комнате не нашлось бы свободного места. Последнее заняла я, и моё отчаяние, мои разбитые надежды, моя ветхая книжка и мой потрепанный блокнот.       Не знаю, что это было, но так оно всё началось.       Не знаю, что это было, но полагаю, это было моё обращение к Господу, ещё давно, до белых стен и закрытых дверей.       Господи, я обращаюсь к тебе, слышишь? Верни меня к Нерв, Визави и Головастому.