†

Никто не знает, как появилась эта традиция. Никто, кроме Третьей, Чёрной массы и Автомобиля. Третья смотрит в окно на украшенный лимонами город, в них вырезаны смешные рожицы, они используются, как гирлянды, запах цитрусов наполняет дороги. Третья, как обычно, не слушает учителей, все слова летят мимо неё. Её цепляют только мысли о настоящем смысле праздника. А его нет. Все рассказы о том, что это нужно, чтобы задобрить высшее существо — просто выдумки, созданные её матушкой для запугивания и подчинения слепого народа. На деле же… это просто веселье или, может, слабая дань уважения Автомобилю. Или скорее Первому. Ведь в Чёрной Массе до сих пор где-то глубоко внутри остаётся любовь да сочувствие к нему. — Лимон или чернила? — звенят голоса детей в странных костюмах. Обычно они имитируют предметы, некоторые рисуют маски соком лимона или, собственно, чернилами. Сегодня отчего-то Чёрная Масса прибывает в хорошем расположении духа. — Третья, — шипит она, — будешь наряжаться? Я хочу, чтобы ты присоединилась к празднику. — Да, мама, — отвечает Третья без удовольствия. Просто потому что нужно делать, что говорят и потому, что она не хочет встревать в бесмысленные, как ей кажется, конфликты с мамой. Третья смотрит в зеркало и совсем не знает, что придумать. Она макает кисть в лимонный сок и пытается осторожно нарисовать на себе ровные линии, но рука дрожит, а запах цитруса сводит с ума, и Третья, не выдержав, начинает слизывать его со своих щёк. А потом вспоминает, что должна держаться с достоинством, как дочь высшего существа. Выпрямляет спину, откашливается в кулак (будто её кто-то видит) и думает, не сказать ли, что у неё костюм зеркала, поэтому ничего не меняется. Она роется в старых пыльных шкафах, в ящиках, чихая и кашляя, но в итоге находит старую диадему. Третья протирает её влажной салфеткой, и та блестит. Она надевает её на голову и бредёт обратно к зеркалу, сравнивать, не стала ли она на него похожей. Крутится перед ним, начинает менять позы с элегантных на всё более милые и игривые, но останавливает себя. Надо держаться. Третья ведь не какая-то обычная девушка, которой грозит стать предметом обихода, она — дочь важной… дочь… Третьей хочется сказать: «Ой, да какая разница?» и всё бросить, и веселиться, и танцевать, и ходить по домам с просьбой дать лимонов, а дома тех, кто не даст, портить чернилами. *** — Ты не думаешь, что здесь скучно? — говорит Первый, и его голос согревает Чёрную Массу изнутри, её силуэт, едва похожий на человеческий, прижимается к нему, улыбаясь, слегка пачкая его идеальный оттенок кожи в неказистый чёрный цвет. — Ск…уч…но? — пытается выговорить Чёрная Масса и совсем не понимает, как такое может быть рядом с Ним. А Первому и вправду скучно, но он находит выход: — Давай праздновать. — Ч-ч-ч-ч-что? — шипит она непонимающе, превращаясь в обычную лужу и перетекая к другой стороне Первого. — Избавление от скуки. Нашу дружбу. Да неважно, что, главное, у нас будет, чем заняться. Давай… — он смотрит по сторонам и первым делом натыкается взглядом на лимон, — лимоны… Потом смотрит на неё. — Чернила… точно! Лимон или чернила? — Лимон… — шепчет Чёрная Масса, потому что не любит себя. — А мне по душе чернила. Помнишь, ты плела корзинку? Давай, если ты будешь говорить «лимон», я найду и насыплю в неё самых вкусных и красивых лимонов. А если «чернила», то… — он задумывается, смотрит куда-то вверх, словно небеса сейчас подскажут ему ответ (но они, к сожалению, молчат), — то мы обнимемся. Если бы Чёрная Масса не состояла из одних чернил, она бы покраснела. Чёрная Масса иногда не до конца понимает смысла слов Первого. Вот и сейчас она думает: «неужели он предлагает оставить мне на нём частичку себя? Неужели я этого заслуживаю?» — Я надеюсь, если бы этот праздник был не между нами двумя, все бы выбирали чернила. Чёрная Масса извивается, умирает от боли от одной мысли, что что-то может быть не между ними двумя. А Первый об этом лишь мечтает, как бы тепло к Чёрной Массе не относился. Но вот Чёрная Масса в виде силуэта чудесной девушки протягивает Первому корзинку, и он, любуясь её красотой, насыпает туда самых лучших лимонов, какие мог найти. А Чёрная Масса его обнимает, приятно обволакивает всё его тело, ему до жути нравится её странная густая текстура, её другое тело, то, что они — разные существа. Чёрной Массе — нет. Она уродлива, она не такая, но она хочет быть такой же, как он. Но этот первый в её жизни праздник убеждает хрупкую чернильную девушку в том, что, может, она не такая уж ужасная. Лишь чтобы потом её собственные дети, на костях и плоти которых стоит город, извратили смысл этого дня до «чернила — плохо», «лимон — хорошо». *** — Лимон или чернила-а-а? — кричит Нулевой, энергично бегая перед порогом третьей. Рядом краснеет Шестнадцатая. — Лимон или чернила? — она смущённо водит крохотной туфелькой без каблука по земле, накрытой пожелтевшими листьями. Платье её странной формы и чем-то напоминает крышу, а одежда Нулевого — диван. Третья смотрит на них, вспоминает свою странную мать, легенды и рассказ о том, как всё было на деле. Она набирает полную грудь свежего воздуха и говорит: — Чернила мне больше по душе. И дети вдруг осознают, что костюм её — чёрный плащ до пола и с капюшоном, лицо, покрашенное толстым слоем чернил (или чего-то, их имитирующего?). Костюм Чёрной Массы. Всё же они родственницы, да? Хорошо подумав, от идеи с зеркалом она отказалась. И теперь стоит, уверенная и неуверенная в своих действиях одновременно. Дети переглядываются непонимающе, потом с надеждой переспрашивают хором: — Это шутка? — Лимонов не будет? — расстроенно добавляет Нулевой. — Чернила красивые, я не против, если вы разукрасите ими мой дом. А лимонов вам остальные соседи дадут предостаточно, я уверена, — пытается убедить их Третья, надеясь, что они поддадутся уговорам, а не уйдут, посчитав её слишком уж странной. На деле Третья удивляется, как эти двое вообще к ней подобрались. Обычно все боятся и обходят загадочную девушку стороной. — Ладно, — улыбка играет на круглом детском лице Нулевого, — нарисуем сердечки! — И лимоны! — Ну опять лимоны, — возмущается Нулевой, — давай лучше… Автомобиль! Машины! — Давай! — легко соглашается Шестнадцатая. Третья с лёгкой полуулыбкой наблюдает за резвящимися творческими детьми. А ведь раньше все маленькие существа вызывали у неё раздражение, казались ей слабыми, глупыми. Третья приходит к выводу, что делает всё правильно. В конце концов, вместо крови по ней текут чернила, и она смотрит на лучи солнца и спокойно прикрывает глаза. Действительно праздник. Всегда бы так.