Пролог

      Дом ныне покойного господина Круминьша сгорел в первый день начала ада. И никто не знал почему. Возможно в этом было замешано солнце, решившее спалить всех без разбора, оставив после себя выжженную пустыню, или сам Круминьш, напившийся в слюни “Бобером Черни” и забывший выключить газ. Или всему виной несколько человек, посетивших его дом накануне. Соседи не слышали его криков. Все надеялись, что он просто задохнулся из-за включенной горелки. Остальное было слишком страшно даже представить. Кто захочет поджигать дом старого выжившего из ума пьяницы? Для мародеров, очнувшихся от вынужденного дневного сна, нечем было поживиться. Трясущиеся руки Круминьша оказались быстрее хищных рук воров, и растаскали все добро по ломбардам ради очередной настойки боярышника.       Соседи, не отходящие от просмотра тревожных новостей по телевизору, перешептывались во время рекламных пауз. В окнах Круминьша после пожара начинались загораться огоньки. Тихие, как от тусклых карманных фонариков, они появлялись внезапно, и так же внезапно исчезали, как и тени в пустующих коридорах. “Призрак покоя не находит”, шушукались все. “Напился и не покаялся, поэтому душа и привязана к дому”, заверяли другие. “Бомжи от солнца прячутся”, твердили более рациональные.       Масла в потухший огонь дома Круминьша подливал его бывший единственный верный товарищ Звейнек— алкоголик, различающий с мастерством сомелье разные сорта кошачьих кормов. На следующий день, когда пожарище утихло, он стучал по дверям всех домов и орал безумным голосом, что видел Круминьша. На все заявления, что полиция и КЧС обыскали дом вдоль и поперёк и не нашли старика, не было реакции. По его словам он видел призрак Круминьша. Во-первых, воскресший потерял все до единого волосы, отчего он сумел увидеть все жилки на его обтянутом синеватой кожицей череп. Во-вторых, призрак постирал свою немытую годами куртку. — Дык, своя она, куртка-то! — хрипел осипшим голосом бывший товарищ — от неё всегда воняло кошачьей ссаниной. .Он когда отключился, кот…Был у него такой. Уродливый. Рыжий, как чёрт. И нассал прямо на него. Он так и не вытравил этот запах. За километр воняло.       Аргументы о том, что призраки пьяниц не бреют голову наголо и не стирают вещи на него не действовали, а наоборот, лишь разжигали желание доказать правоту. Он смотрел на них с неподдельным снисхождением, как пророк глядит на заблудшие души, и тянулся к новой стопке промочить горло. Когда силы спорить покидали его, он доставал из кармана последний протертый козырь: он видел Круминьша двигающимся.       Он был пьян больше, чем обычно. На носу была пятница и приход ее надо было отметить намного пышнее, чем скромные обыкновенные попойки. Несколько сантимов на колбасу должно было хватить на торжество. Он возвращался из магазина ночью, прижав к груди палку и пустую бутылку больше не ради обороны, а ради храбрости. Собутыльники уже делились историями о оживших мертвецах. Звейнек же слушал хмельные разговоры и клевал носом. Он слушал, как истощенные друзья с набухшими животами из-за отмирающей печени рассказывали о том, как видели гостей, монстров из под земли. Конечно, они на них нападали. Конечно, промаринованные в спирте и циррозе печени рассказчики легко давали отпор злобной нечисти. Один доказывал с упрямством старого барана, что гости все с головы до пят покрыты бурой шерстью, и лишь у них горят глаза и блестят когти ночью. Другой объяснял, что первый врет -гости бегают на четвереньках, и спины у них покрыты не мехом, а чешуей, как у ящеров с далеких планет. Все они мелькали перед глазами, меняя формы на все более ужасные. Но они исчезли при очередном стуке кружек. И теперь, на просёлочной дороге они снова появились, как и те мертвецы ночью. Каждая тень от калитки, отброшенной луной, казалась спиной гостя, утыканной плотными шипами. Дикие тонкие сучья теперь были корявыми пальцами, тянущими к нему свои когти. Даже луна в этот день покраснела, как глаз хищника во время долгого созерцания добычи.       Когда Звейнеку после долгих падений и залетов по разным сторонам, удалось добраться до остатков дома Круминьша, он остановился. В деревянных окнах, поражёнными паразитами, мхом и временем горел едва заметный свет. Он присел на корточки, насколько позволяли его больные ноги и заслуженная спина и подполз к самому яркому окну. Стекла, немытые десятилетиями, по цвету больше напоминающие картон, были выбиты, и позволяли лунному свету заливать дом. И тогда Звейнек услышал чей-то вздох. Глубокий, усталый и меланхоличный. А потом и увидел того, кто издал этот звук.       Он был одет в куртку Круминьша. Но теперь рукав, покрытый толстым слоем грязи и кошачьих нечистот, разбросанных по всему дому был тщательно вычищен. Его голова, голая как яйцо, теперь блестела под лунным лучше, чем начищенная каска. Пальцы, длинные и тонкие медленно и аккуратно, почти благоговейно, перелистывали страницы книги. Звейнек видел все это, и крик, как и воздух внутри него, замерли. Он не мог пошевелить ни одним пальцем. Он не знал, сколько стоит здесь и смотрит на него, до того, как призрак вздрогнул, словно очнулся ото сна и спросил тихим грустным голосом: — Тут есть кто-то?       Этого хватило для Звейнека. Он заорал во все горло, ноги подкосились, и он упал в мокрую от росы золу. Боковым зрением он видел, как Круминьш оборачивается. Видел как его огромные черные, как дыры колодцев глаза переводят взгляд с окна, на упавшего человека. Звейнек издал теперь сиплым горлом сдавленный стон, подскочил, и бросился в бегство так, как не бежал в лучшие годы своей молодости. Он бежал до той поры, пока дом совсем не исчез в тумане, а с ним и новый Круминьш.       Переждав невыносимую жару у согласившегося приютить его человека, Звейнек, влив в себя пару банок “Бобера” и ударив себя в грудь, заявил, что обгонит КЧС и изловит призрака.

***

      По сгоревшему дому раздались шаги. Босые и липкие от крови ноги задевали и отшвыривали зеленые стекла разбитых бутылок. Каждый шаг отдавался треском осколков об грубые подошвы идущего. Но он шел вперед этого не замечая. Высокая тень с широкими плечами и по-утиному вытянутой головой тянулась по почерневшим стенам. Тёмные глаза, не нуждающиеся в фонаре, оглядывали остатки обстановки: обои, державшиеся на честном слове, лизнул пожар, оставив лишь на месте склейки черный пергамент, огрызки ткани, выпавшие и покрывшиеся копотью гвозди. Нога наступила на нечто другое, более белое и хрупкое. Раздался глухой хруст треснутой кости. — Кажется бедрышко.       Он наклонился и покрутил остатки кости в руке. Понюхал. Худое лицо, обтянутое бледно-зеленой кожей скривилось. Все было съедено, и обглодано несколько раз. Бедро хранило в себе следы не одного ряда зубов. Он отбросил его с такой легкостью, как отмахиваются от вялой, но надоедливой мухи. Оно упало, и покатилось по полу, пока не провалилось в щель между досками, а человек продолжил путь. Он шел на звук. Звук жужжания десятков, а может и сотен темных как смоль насекомых.       Комната, где звук достиг своего апогея должна была быть гостиной. Гул теперь был похож на вой работающего станка, не останавливающего ход ни днем не ночью. На склеенном изолентой табурете стоял “жучок” с облупившейся краской, озаряя время время от времени скромное убранство: железный столик, остатки кровати и не скрывающий пружин заштопанный матрас, на котором сидел скрытый в тени силуэт. Посредине стояла грубая, похожая на стол, конструкция, держащаяся на множестве подпорок. На ней же лежало голое тело. Именно оно было источником того чудовищного звука. Рядом с ним стояла высокая костлявая женщина. Черная майка и клетчатая короткая юбка лишь подчеркивали ее длинное и худое тело, более похоже на обтянутый кожей скелет. Но вид нагого тела ее не пугал. Она смотрела на него с таким безразличным и скучающим выражением, так, как глядят в окно, чтобы узнать погоду. — Где ты был? — в ее глухом и хриплом голосе звучало недовольство. — Разбирался с желтыми. Они снова бегали вокруг. Знаешь, как они прочесывают пустые дома? — Даже знать не хочу. Мы спалили дом. Люди называют это “несчастный случай”. Ведь так? — она обратилась к сидящему на матрасе человеку. Тот кивнул. — они винят его, а не нас. Тем более, что его дружок уже вот здесь.       Вытянутые пальцы прочертили линии живота на ее теле. Бледный мужчина приблизился к телу и взял его за руку. Он простоял так пару секунд, и на его лице проступило разочарование, смешанное с досадой. — Вы трогаете, ла….ладьевидную кость, — раздался неуверенный голос сидящего человека на матрасе — а надо положить два пальца на запястье. — Я знаю как делать, — буркнул он, но сделал так, как предлагали — старый метод был проще. — Проверять, жив человек или нет, по теплоте крови, — голос замялся — лучше не надо. Человек теряет кровь, и пульс слабеет. — Заткнись. Последний раз говорю, место умника занято. Не тебе меня учить. Я видел каждый человеческий орган самостоятельно. Этими вот руками разрывал.       Человеку ничего другого не оставалось, как согласиться с мужчиной. Бледный все еще стоял рядом с телом, но теперь он смотрел в место на стене, где его меньше всего лизнул огонь. Он разглядывал надпись: “Gustavs, zvērs, atdod naudu”, словно в ней был скрытый от него, но не менее желанный смысл. — Не протянет еще, — его лицо с натянутой улыбкой омрачилось — день – и сдохнет. Они даже нами не становятся.       Он отбросил его руку, будто та была последней грязной тряпкой. Тело содрогнулось, и из-зо рта выползло несколько чёрных жуков. Тощая женщина даже не взглянула на него. Она была поглощена поглаживанием старого рыжего кота. Ее круглые глаза, лишенные век сначала были погружены в себя, после чего, она перевела взгляд на мужчину. — Бледный, ты связался с Рыжей? Она должна была понести еще вчера. — Понесла. — Почему не сказал мне? — ее последнее слово, произнесенное с особой властью, заставило сидящего человека вздрогнуть. — Слуууушай, а что я могу сделать? Станцевать живительный балет? Если хочешь знать: она отлеживается. От иммунных родился заморыш, — сказал он так спокойно, словно говорил о погоде. — он выпотрошил ее лучше, чем я – людишек.       Он упрямо выжидал, когда лицо женщины помрачнеет, и тогда продолжил: — Половые всего-то принесли троих. У одного нет руки, у другого – ноги, третий не дышит. Нам нужны быстро солдаты. А у того, что вышло из Рыжей – пустая башка. — Тогда мы найдем более крепких иммунных. И заставим их вынашивать наших, — женщина выпрямилось во весь свой высокий рост, и посмотрела на тело, из которого вылезали жуки, — сначала мы отправим нашего друга искать нового иммунного. А ты, — она обернулась сидящему — маскируйся. Выходишь послезавтра. Завтра тебе скажут, как надо представиться. Просочись в дом, если ему конечно есть где жить, возьми пару малышей, — она кивнула в сторону ползающих жуков — подсели их к нему в спальню и в дом. Мы будем в плюсе, если появился еще наши. Говорят, что люди проверяют ногти и зубы. Носи пока перчатки, и вотри ржавь в зубы. — Но, госпожа Балетка, тут везде сажа! — воскликнул с отчаянием человек, — она пролезет сквозь перчатки, и меня убьют! — Значит ничего не трогай, и сиди сложа руки. Вы люди, умеете это делать лучше всего.        Балетка замолчала, снова положила кота на колени, и ее взгляд устремился на наливающуюся алым луну.