Загляните в свой мусорный бак, возможно, вы найдёте ребёнка

      Моно и Шестая прожили в этом мире уже пару недель, и с лёгкостью можно было признать, что это оказались лучшие недели в их жизнях. Перемещаясь через экран, они лишь смели довериться слабому трепету сердец, держась за руки и взывая к тяжёлой, мрачной завесе пространства вокруг, к судьбе, существование которой они не признавали – и получилось. Просто взяло и получилось, и густая, кипящая чернота выплюнула их из себя с остервенением, как монстры сплёвывали более ненужные кости из проглоченных кусков мяса. Моно не знал почему над ними смилостивились, но размышлять над этим лишний раз совершенно не хотел. Каждую ночь он с рокотом в животе думал о том, что хоть раз его проклятые силы оказались полезны. Жизнь здесь, среди ветвистых теней от громадных домов, среди зелени и плачущего теплом солнца была... Ну, неописуемой. Как бы мальчик не старался, всех слов, что он знал, ни за что не хватило бы, чтобы объяснить то неизгладимое впечатление, которое оставил на них этот красочный, пестрый взрыв безмятежной жизни, то великолепие, которое представлял из себя окружающий их мир. Иногда Моно очень жалел об этом, о том, насколько ограниченно он мог выплёскивать свои эмоции. Ему хотелось кричать, сгребать траву кулаками, прятать в её мягкости лицо и захлебнуться рыданиями – настолько безумен был этот новый, прекрасный мир, раскрывший им свои объятия. Но он держался, пускай и с трудом. Он не был маленьким ребенком, и мог справиться с восторгом, который переполнял его крошечное тело, менее экстремальными способами. Но несколько несдержанных слезинок, которые он проронил, впервые за целую жизнь увидев солнце, всё-таки стоили того. К тому же, прошёл всего день, прежде чем они поняли, что всё далеко не так просто. Вечером здесь ужасно морозило, и укрытие в виде откинутой крыши мусорного бака в дальнем закутке переулка едва ли спасало от общей сырости и ледяного ветра, вонзающегося в их тонкую кожу. Люди шугались от них, от их грязи, от мрачных запачканных лиц, и несколько раз им с воплями угрожали тем, что вызовут «полицию» – чем бы она ни была – когда видели слишком близко к чужим домам. Этот мир оказался слишком хорош для таких, как они, и Шестая быстро это поняла. Гораздо быстрее, чем он. Она всегда была грубее, недоверчивее, и это помогло ей не поддаться восторгам, как это сделал Моно, а осознать их положение раньше, чем это привело к неразрешимым последствиям. Она поняла, что им следовало продолжать выживать. Что отсутствие трупного смрада и чудовищ делало их лишь слабее, ведь теперь они в неведении о любых угрозах, которые могут обитать здесь. Они становились потрясающей мишенью для любой новой опасности, к которой они не окажутся готовы. И первой такой опасностью, как ни странно, стал голод, с которым им ежедневно приходилось бороться. Иногда они ходили на охоту за припасами вместе, но чаще разделялись, и обычно хоть одному из них удавалось принести что-то съестное в их маленькое убежище. Выброшенное, взятое с оставленных без присмотра прилавков, валяющееся на земле – всё это разнообразие вскоре попадало в их желудки, и Моно вынужден был признать, что даже такая еда в разы лучше всего, что им приходилось запихивать в себя раньше, в их мире, когда терпеть спазмы в животе становилось совсем невмоготу. За последние недели добыча еды стала главным приоритетом для детей, гарантией их выживания, что разительно отличалось от их прошлой жизни. Тогда, раньше, голод всегда отходил на второй план, подавлялся волнами адреналина и пульсирующего в венах напряжения. Когда жизнь висит на волоске, когда ледяное дыхание смерти щекочет кожу, последнее, о чем задумываешься – это еда. Но теперь, когда они смогли выбраться из проклятого места, которым был тот город – тот мир – когда не нужно было бежать и стирать ступни в мясо, только бы выжить, дерущий голод прокрался в их сознание и начал скрести изнутри, как щелкающий, медленный таймер, который приходилось постоянно перезапускать. Шестую голод терзал гораздо сильнее, и иногда Моно переживал, что эта, казалось бы, мелочь, может её убить. Но та на его беспокойство всегда лишь огрызалась, толкала в плечо и говорила, что если совсем прижмёт, то откусит ему палец, после чего очень внушающе щёлкала зубами у его носа. Мальчик на такое лишь морщился, называл её дикаркой и показывал язык. Раньше, когда они только встретились и начали свое первое путешествие вместе – казалось бы, целую вечность назад – её подобный недуг не мучал, но тему эту мальчик не затрагивал. Они никогда не говорили о том, что происходило с каждым из них между тем как она ушла, и тем как вернулась. И так, каждый день, они направлялись на поиски пропитания, или, если повезёт, других вещей – так Шестая нашла ножницы, с которыми впредь больше не расставалась, а Моно забрал тряпичного зверя, оставленного на скамейке, себе. Подруга назвала его глупым и сентиментальным за это, но он видел, как её собственный взгляд иногда оборачивался к набитой ватой тушке, и не смел её винить. Тряпичный зверь стал их маленьким утешением, надёжно спрятанным в переулке. Мягким комком, воплощавшим их слабую веру в то, что все наладится рано или поздно. *** Моно и Шестая довольно быстро осознали, что большое скопление голодных, уплетающих блюда людей означает горы еды в мусорных контейнерах неподалеку. Они старались держаться от взрослых подальше – пускай здесь они не набрасывались на детей, как только те попадались им на глаза, никогда не стоило рисковать лишний раз. Тем не менее, так они узнали о ресторанах, которых в этом мире оказалось в изобилии – и именно это помогло найти сокровищницу чудес в виде почти нетронутой коробки еды. Моно тогда, в самый первый раз, заманил теплый свет из огромного, до самого пола, окна. Прямоугольник горячего, живого сияния – стекло показалось теплым, когда мальчик нерешительно приложил к нему ладошки, и вибрировало от громкости разговоров внутри заведения. Люди там сидели на огромных мягких подушках – кажется, это называлось диваном – ели, выглядя размытыми и текущими от счастья. Там были и дети, звеняще хохочущие, чистые и приодетые, сидящие перед полными тарелками, и почему-то Моно от этого зрелища похолодел и устыдился. Чего - не знал. Наверное себя, своего цепкого взгляда, подглядывающего за жизнью, куда ходу ему нет, и грязных пятен, которые остались от его пальцев на стекле. Он убежал и в окно больше не смотрел, сразу ныряя в переулок с мусором. С остатками еды, которые эти люди оставили для того, чтобы такие мелкие вредители как он могли наесться. Ему от такой мысли не должно было становится ни больно, ни обидно – всё-таки осознание этого пришло давно, ещё в их мире, где ничем кроме гнили наполнить рот было нельзя – но в груди всё равно заныло что-то холодное и склизкое, запятнавшее дрожащую душонку. И вот он стал наведываться туда пару раз в неделю, каждый раз возвращаясь с хорошим уловом. Мальчик старался приходить не слишком часто, быть максимально незаметным – что оказывалось ужасно сложным, когда пакеты приходилось рвать, и мусор рассыпался по всему переулку. Но, всё-таки, сытый желудок стоил этого риска. В тот первый раз мальчик нашёл среди дурно пахнущих пакетов нечто невероятное. Онемевшими от холода пальцами Моно открыл обмякшую картонную коробку, что была полна странных червяков из теста, маслянистых и липких, посыпанных мелкими белыми семечками. Под червяками скрывались кусочки каких-то странно темных и мягких овощей – но они не пахли гнилью, нет. Их словно приготовили. Стенки коробки пропитались жирными пятнышками, и мальчик голодно сглотнул, глядя на это сокровище. Рядом стояла железная миска с мясисными ошметками, неизвестно зачем сюда выставленная, но из неё мальчик брать не решился. Он не знал, зачем кому-то оставлять еду на улице так очевидно доступной, если это не ловушка. Редко им с Шестой удавалось найти в мусорных контейнерах что либо кроме чёрствых крошек и полупустых бутылок, но в счастливые дни они находили кусочки чего-то, видимо, в лучшие времена бывшего мясом и овощами, конвертиком завёрнутыми в тонкий пласт теста, или даже настоящие хлебные корочки, которые порой приходилось отнимать у прожорливых птиц. Моно прижал коробу к себе, зарылся пальцами в еду и вытащил несколько червяков, сгребая их на ладошку. Он любопытно разглядывал их и с удивлением обнаружил, что каждый червяк полый внутри. Они были холодными, а на вкус оказались чуть сладкими, мягкими и скользкими, семечки приятно хрустели на зубах. Он мог сказать, что такая коробка абсолютно точно надолго оставит их с Шестой сытыми, и от этой мысли в груди застрекотало от радости. Последний раз они ели вчера вечером, когда у торопливой женщины, что проходила мимо их переулка, из дырки в пакете с продуктами выпало яблоко. И ох, какое замечательное оно было! Не гнилое, а хрустящее и свежее, сочащееся сладостью. С ярко-красной кожицей, поблескивающей в золотом сиянии заката, и нежно-желтыми внутренностями. Моно никогда ещё не ел ничего слаще, и от самого воспоминания о фрукте, что лежал в его ладонях, как маленькое блестящее сердце, о том, как Шестая безуспешно попыталась подавить счастливый визг после первого укуса, губы тронула скупая, незаметная улыбка. Однажды у них появится свой просторный яблоневый сад, куда они смогут ходить, чтобы погреться на солнышке, подставляя лица нежным прикосновениям жары, и перекусить сладкими фруктами. Где они будут беззаботны и бесконечно счастливы, в безопасности. В этой мягкой, уютной фантазии не было ни монстров, от которых надо бежать, ни голода, ни бескрайнего ужаса, кусающего их дрожащие маленькие сердца. Но пока что у них был только мусорный контейнер, не пропускающий дождь, несколько коробок, скрывающих их от посторонних взглядов, и верные руки друг друга, которые не отпустят и не разожмут пальцев. Больше нет. Это была странная мысль. Раньше мальчик никогда не позволял себе мечтать о таких глупостях, едва ли строил планы дальше, чем на ближайший час, потому что никогда не мог быть уверен в том, что не погибнет в ближайшие несколько минут. Но теперь, в этом замечательном, светлом мире, где утром вставало солнце, а взрослые не пытались превратить их в груду мясных ошметков, где ночью можно было выползти из укрытия и наблюдать звёзды – настоящие звёзды, а не блеск мокрых зрачков – где-то в их маленьких душах бесконечный страх начал сжиматься, не столько уступая место для надежды, сколько признавая её возможное присутствие. Надежду на то, что однажды они окажутся в волшебном месте, где будет мягкое место для сна и еда, которую не придется добывать кровью и потом. Моно стиснул в руках коробку, глубоко, до зуда в лёгких вдохнул прохладный вечерний воздух и побежал к их укрытию, шлепая босыми ногами по влажному тротуару, уже представляя, с какой гордостью он представит драгоценную находку Шестой. Ей эти червяки точно понравятся, и мысль о том, чтобы разделить их с подругой, сидя в их маленьком укрытии, казалась ему самой восхитительной в мире. Моно знал, что обязательно вернется сюда позже, чтобы раздобыть больше еды. В худшем случае он сможет выскрести куски мяса из железной миски, если есть будет совсем нечего. * * *       В жизни Адама было не так уж много дел, на которые он мог отвлечься. Где-то между сном и переработками он растягивал своё тело по дивану, зарывался в кокон и не особо интересовался чем-то кроме ресторана и быта. Звонки беспокойным родителям и сестре раз в пару недель, быстрые вылазки за продуктами, какой-то безынтересный фильм субботним вечером и работа, работа, работа, от которой он начинал уставать, – вот рутина, которой он был полностью доволен. И каждый раз, когда это устоявшееся, мерное течение дел что-то нарушало, он выходил из себя. Ребёнок появлялся у ресторана Адама каждый третий день, в промежутке с семи до девяти вечера. И это действовало на нервы. Он был совсем маленьким, замотанным в отвратительные кроваво-коричневые тряпки, едва ли похожие на одежду, с взлохмоченными волосами и другими признаками бездомности, которые сразу не бросились бы в глаза разве что слепому, и это зацепило Адама в самом худшем смысле слова. Он был совершенно не готов к такому внезапному, злостному вторжению в его пространство и жизнь, ибо вместе с едой мальчишка воровал и мирное спокойствие. Оливия, по сестра, работавшая в полицейском участке уже не первый год, раньше часто рассказывала ему о детях, изчезавших словно бы в никуда. И хотя эти происшествия, к счастью, обходили стороной их город и округу, нельзя было не начать волноваться. Впрочем, насколько он знал, ни один из пропавших не был найден - не было даже тел, как и совершенно никаких намеков на то, что дети живы - так что бездомных малышей было рано приписывать к той же группе пропавших без вести. Детей на самом деле было двое – Адам узнал это позже по камерам наблюдения в переулке, которые в кои-то веке решил проверить. Как бы стыдно ни было признавать свою невнимательность, очевидно, что если бы миска с обрезками для собак не решила совершить неожиданное перемещение, он и не заметил бы детей. По крайней мере, не так скоро. Бедная железяка однажды просто пропала вместе со всем содержимым – а псы никогда не уносили её далеко – после чего, как ни в чём ни бывало, вернулась на прежнее место на следующий вечер. Адам сначала подумал, что во всём виноваты еноты. Потом – что малолетние проказники, которым нечего делать по вечерам. Камеры же показали обмотанного тряпьем бездомного ребёнка, за которым в следующий миг последовала тощая фигурка в жёлтом дождевике. И что это, если не великолепная причина для дёргающегося глаза? Так что да. Каждый третий день приходили два продрогших до самых костей, голодных малыша, роящихся в мусорных баках и собачьей еде, разбрасывавая мусор по всему переулку – чистоту которого, к своей чести, Адам старался поддерживать, чтобы не допустить размножение и последующее проникновение в ресторан тараканов и крыс. Когда Адам поведал эту историю Оливии, та сообщила, что за последнее время в их регионе не появлялось никаких сообщений о двух пропавших детях, и это, мягко говоря, настораживало. Они явно бродяжничали долго, уж точно не первый месяц, возможно даже не первый год – и простое наблюдение через камеры не дало бы им никакой информации, благодаря которой детей можно было вычислить и отправить в более безопасное и гораздо более далёкое от его ресторана место. И хотя Оливия уже начала свое тихое расследование, оно ни к чему не приведёт, пока они не смогут даже толком разглядеть лиц маленьких бродяг. Они решили, что раз дети так нуждаются в еде, то он, как чёртов владелец целого ресторана, им её предоставит, и это станет первым шагом великого плана по оперативному спасению его жизни от этой вопиющей неправильности, бесстыдного нарушения спокойствия. Он перепробовал разное, но дети были слишком уж недоверчивы. Попытка просто оставлять блюдца с едой на лестнице привела к тому, что малыши не только ни разу не взяли предложенное угощение, но и на долгое время вообще перестали заходить в переулок – он никогда не признается, что облегчение от этого осознания ускользнуло очень скоро, вскоре сменяясь глубокой тревогой – так что приходилось находить другую стратегию. Адам попробовал складывать несколько нетронутых коробок с лапшой в мешок, некрепко его завязывать и аккуратно ставить в мусорный бак, немного зарывая в остальные отходы. Ему не нравилась мысль, что он становится звеном мусорной цепочки, поощряя копошения в отбросах, но такой план, как ни странно, сработал – более того, к его всеобъемлющему счастью, значительно уменьшил количество отходов, раскиданных по земле. Дети были сыты – настолько, насколько чувство сытости могли подарить несколько маленьких коробочек еды – и это уже значительный успех с одной стороны. С другой стороны, они, кажется, закрепились в мысли, что его переулок означает неплохой ужин, и начали приходить с пугающей регулярностью. Но он знал, надеялся, что это не на долго. По крайней мере, Адам отчаянно успокаивал себя этим, впрочем, прекрасно осознавая, насколько ложным было такое убеждение. Никто не мог быть «в порядке», живя на улице, особенно в Англии, особенно период дождей, и уж тем более дети – а потому они, вероятно, будут ошиваться возле ресторана неприятно часто. Такие неправдоподобно, ужасающе тощие, словно кукольные – каждый раз, когда он снова просматривал записи с камер, сердце сжималось. Почему, казалось бы, вообще никто больше не обратил на них внимания? Неужели ни единой душе в этом городе не было дела до двоих малышей, и он единственный, кто имеет глаза и уши на лице? Единственный, кому приходится иметь с ними дело? Глупый Адам и его глупая голова. Ему стоит меньше думать о случайных уличных детях, которых он, вероятно, даже не будет наблюдать слишком долго. У него были дела, которым нервы и недосып нисколько не сопутствовали, и... Ладно, никакой личной жизни, он будет честен сам с собой. Но всё-таки стоило попридержать своё дурное сердце и не зацикливаться на малышах так сильно, что каждый раз под конец дня начинала болеть голова. Оливия говорила, что как только они узнают о детях больше, не составит труда перевести их к родителям или в приют, так что его страдания скоро закончатся. Он надеялся. Глупый, глупый Адам.