Глава 6.

Шаги в прихожей были тяжелыми и неуверенными. Раздался глухой стук — упала связка ключей или что-то металлическое. Гермиона настороженно села на диван, прислушавшись. В дверном проеме появился Драко. Он не снял пальто, лишь накинул на плечо. Его взгляд скользнул по ее фигуре на диване, пледу и книге на коленях, и наконец зацепился за ее забинтованную руку. — Не спишь, — констатировал он. Голос был на полтона ниже обычного, чуть медленным. — Не смогла, — напряженно ответила она. Малфой отбросил пальто на спинку кресла и опустился в него, запрокинув голову. В полной тишине было слышно его чуть тяжелое дыхание. — Ты пил? — спросила Гермиона, когда до нее дошли причины такого неестественного состояния Драко. Он неопределенно махнул головой. — Хотел отвлечься. — И как? Он открыл глаза и уставился прямо на нее. Сквозь омут алкоголя его взгляд был расфокусированным. — Не получилось. Только и мог думать, что нужно было бы раньше спустится. Малфой говорил это не с яростью, а пьяным сожалением. Гермиона удивленно подвинулась. — Ты... беспокоился? — рискнула спросить она. Он в ответ фыркнул. — Нет, Грейнджер. Я... — он попытался найти подходящее слово для своих чувств. — Глупо, что после всего я бы хотел тебя защитить от опасности? Немного пошатываясь, он поднялся с кресла и приблизился к ней. Драко не сел с ней рядом, а просто опустился на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне. Он осторожно обхватил ее здоровую руку. — Больше никогда, — прошептал он, и от него заразило коньяком и резким дымом дорогого табака, что Гермиона чуть отодвинулась в сторону. — Я сделаю все, чтобы он больше не приблизился к тебе. Никто не сделает тебе больно, слышишь? Ты веришь мне, Гермиона? И прежде чем она успела что-то ответить, Драко поднялся, оперившись на спинку софы для равновесия, неуверенно направляясь к своей спальне. Гермиона провожала его напряженным взглядом. Мысли сменяли друг друга, когда она все же решилась и окликнула его: — Драко, подожди. Он замер в проеме, но не обернулся. Лишь мышцы плеч под рубашкой напряглись. — Не делай ему ничего. Не нужно. Малфой медленно повернулась. Дымка в его взгляде рассеялась, смешиваясь с чем-то холодным. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. — Не нужно? — переспросил он, вторя ее интонации. Он шагнул назад в гостиную, но все еще держал дистанцию. — Интересно, он чуть не причинил тебе вред, а ты... — он замялся, — просишь за него? — Я не прошу за него. Я лишь прошу тебя не усугублять это. Не нужно опускать до... — Гермиона запнулась. — До чего? До мести? — Драко закончил за нее. На губах появилась кривая усмешка, но в ней не было ни капли радости. — Это не месть, Грейнджер. Я хочу, чтобы в следующий раз он знал, что будет, если он посмеет причинить тебе хоть какой-то вред. Я хочу обезопасить то, что принадлежит мне. — Но ты же не хочешь... — То, что я хочу, не имеет значения! — его голос резко сорвался на хрип. Он сдерживался, сжимая кулаки до побеления. И когда он вновь заговорил, речь стала спокойнее, звуча с разочарованием. — Он причинил тебе боль, а ты... защищаешь его. Может, тебе и правда лучше было бы уйти с ним? Что это, Грейнджер? Любовь или остатки глупой сентиментальности? — Малфой медленно покачал головой. — Неважно... В его взгляде не было злости, лишь усталость с горечью, что била по Гермионе в сто раз сильнее. — Твое желание для меня закон. Наслаждайся мыслью, что защитила своего Рональда. От меня. Я его не трону. Он развернулся и ушел. Шаги стали тверже, трезвее. Дверь на втором этаже в его комнату закрылась с тихим, но в то же время, громким щелчком. В ее милосердии он увидел "предательство". Гермиона пыталась остановить новую волну насилии, когда Малфой воспринял это как привязанность к другому. Стены ее клеточки сомкнулись снова, став холоднее, чем прежде.

***

Две недели спустя Гермиона чувствовала себя призраком в собственном новом доме. На пятнадцатый день она не выдержала. Она нашла его поздно вечером в кабинете, что примыкала к их спальням. Драко сидел за столом напротив потухшего камина, в полумраке, с бокалом виски в руке. На нём были только брюки и расстёгнутая рубашка. Она остановилась на пороге. — Нам нужно поговорить, — сказала Гермиона тихо, но уверенно. Драко медленно повернул голову. В свете единственной бра его лицо казалось усталым. — Говори. — Я просила не трогать его не потому, что испытываю к нему чувства. — Она сделала шаг в комнату. — Я просила потому, что боялась, во что это превратит тебя. Я видела твою ярость. И я… я испугалась не за него. Я испугалась, что ты совершишь что-то необратимое. Из-за меня. Что это ляжет тебе на совесть. И на нас. Она подошла ближе, её голос дрогнул. — Я вышла за тебя, Драко. Не для того, чтобы ты становился тюремщиком или мстителем. Я в этой сделке, в этом браке… — Грейнджер подбирала слова, — я здесь. И до самого конца. Но я не хочу, чтобы мы разрушали друг друга или кого-то ещё с самого начала. Я просила не для него, а для нас. Драко молчал, глядя на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-то шевельнулось. Малфой поставил бокал в сторону, поднялся с кресла и сделал шаг к ней. — Эти две недели… — он провёл рукой по волосам. — Я пытался злиться. Держать дистанцию. Наказывать молчанием. Но, чёрт возьми, Грейнджер… Он оказался прямо перед ней. Его серебристый взгляд в упор был ослепительным и беззащитным. — Я не могу на тебя злиться. Не по-настоящему. Я пытался. Это не работает. Это признание, простое и оголённое, повисло между ними. Гермиона почувствовала, как сжимается горло. — Значит… перемирие? — прошептала она. В его движениях не было усталости теперь — была сдерживаемая, опасная энергия. Он подошел к ней так близко, что она почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки. — Перемирие? — он повторил её слово, и в его голосе зазвучал низкий, вибрирующий оттенок. — Нет, Гермиона. Не перемирие. Его рука молниеносно вцепилась в её, но не больную, а здоровую, и потянула её к себе. Другая рука обвила её талию, прижимая так, что она почувствовала каждую мышцу его тела. — Я не могу на тебя злиться, — прошипел он ей в губы, ещё не целуя, а только чувствуя её дыхание. — Но я могу сойти с ума. От этих двух недель. От твоего присутствия в каждом углу этого дома. От мысли, что ты просишь за него... Малфой не просто посадил ее на стол. В одном непрерывном, сильном движении он подхватил ее под колени и спину и водрузил на полированную поверхность темного дерева, смахнув локтем всё, что стояло на пути — тяжелую лампу, стопку пергаментов, серебряную чернильницу. Звон разбитого стекла смешался с их прерывистым дыханием. — Никаких больше просьб за других мужчин, — приказал Драко, отрываясь от ее губ и целуя ее шею, челюсть, ключицу. Его руки уже стягивали с нее кардиган, пальцы нащупывали молнию на платье. — Никакого молчания. Ты моя. Понимаешь? Моя. И это — единственное, что имеет значение. Малфой снова поймал её губы в поцелуе, ещё более жгучем, а его ладонь скользнула под ткань её платья, чтобы утвердить свои слова на её коже. Гермиона не сопротивлялась. Она встретила его ярость своей собственной, вцепившись в его волосы, позволяя ему сбросить лямки платья с её плеч, аркой выгибаясь навстречу его губам и рукам. В самый последний момент, когда его губы сомкнулись на её груди поверх тонкой ткани бюстгальтера, а пальцы уже готовы были снять с неё последние преграды, в её сознании вспыхнула мысль. — Стой. Слово было не громким, но резким, как удар хлыста. Он замер на миг, его дыхание было тяжелым и горячим на ее коже. — Что? — голос был хриплым от желания. — Стой, Драко, — повторила она, уже обретая твёрдость. Она упиралась ладонями в его грудь, создавая шаткую, но ощутимую дистанцию. — Мы договорились, что близость только через две месяца. Малфой оторвался от неё, откинувшись назад, но не отпуская её бёдер. Лицо было искажено невероятным, почти болезненным напряжением. Желание и ярость вели в нём жестокую войну. — Ты сейчас... серьезно? — он прошипел, его пальцы впились ей в кожу. — Да! — её голос дрожал, но не сдавался. — Мы заключили сделку. Со всеми условиями. И это — одно из них. Или твоё слово, как Малфоя, ничего не стоит? Он зажмурился, словно от физической боли, и резко, грубо отстранился от неё. Драко отвернулся, оперся руками о край стола, его спина напряглась под тонкой тканью рубашки. В комнате стояла тишина, нарушаемая только его прерывистым, тяжёлым дыханием. — Твоё упрямство, Грейнджер, — выдохнул он наконец, всё ещё не глядя на неё, — граничит с чистым садизмом. В его глазах всё ещё бушевал шторм, но теперь над ним взяла верх ледяная ярость. Он шагнул к ней, и Гермиона инстинктивно отпрянула, но он лишь протянул руку. Не к ней. К её разорванному платью на полу. Он поднял его и накинул ей на плечи, словно накидывая попону на вздыбленную лошадь. — Два месяца, — повторил он, и каждое слово было отчеканено из льда. — Прекрасно. У тебя есть семь недель, чтобы передумать. Потому что в ночь… — он наклонился так близко, что она почувствовала опасное тепло его тела, — никакие договоры и условия тебя не вытащат из моей постели. Ты поняла меня? Он не ждал ответа. Он резко выпрямился, поправил манжеты своей помятой рубашки и вышел из кабинета, хлопнув дверью. Гермиона осталась сидеть на столе, дрожа, обёрнутая в клочья своего платья. Воздух всё ещё дрожал от их неразряженной страсти.